Чтение онлайн

Маргарита тоже была содержанка, но я никогда не решился бы сказать ей в первый же день знакомства то, что я сказал этой женщине. Маргариту я любил, а в ней я угадал инстинкты, которых не было у Маргариты; и в ту самую минуту, когда я предлагал эту сделку Олимпии, она мне не нравилась, несмотря на свою выдающуюся красоту.

Конечно, она согласилась, и в полдень я ушел от нее ее любовником; но я оставил ее постель, не унося с собой воспоминаний о ласках и словах любви, которыми она считала себя обязанной меня осыпать за шесть тысяч франков, полученных от меня.

А между тем из-за нее многие разорялись.

Начиная с этого дня, начались муки Маргариты. Олимпия и она перестали видеться, само собой понятно почему. Я дал своей новой любовнице экипаж, драгоценности, я играл, словом, проделывал все глупости, свойственные человеку, влюбленному в такую женщину, как Олимпия. Слух о моей новой страсти сейчас же распространился.

Даже Прюданс поддалась на эту удочку и поверила, что я совершенно забыл Маргариту. Маргарита не то угадала причины, побуждавшие меня так поступать, не то поверила, как и остальные, но, во всяком случае, она с достоинством сносила обиды, которые я наносил ей каждый день. Однако она очень страдала и с каждым днем становилась все бледнее и бледнее, все печальнее и печальнее. Моя любовь к ней, перешедшая уже как бы в ненависть, наслаждалась видом этой бесконечной печали. Часто, когда я доходил до постыдной жестокости, Маргарита смотрела на меня таким умоляющим взглядом, что я краснел за свое поведение и был готов просить у нее прощения.

Но это раскаяние длилось не дольше секунды; Олимпия отбросила в сторону всякое самолюбие, она поняла, что, нанося обиды Маргарите, она добьется от меня всего, и постоянно меня подстрекала против нее, пользовалась всяким случаем, чтобы надругаться над ней, с неуклонной подлостью женщины, находящейся под защитой мужчины.

Маргарита перестала бывать на балах, в театрах из опасения встретиться с нами – с Олимпией и со мной. Тогда на смену непосредственной грубости пришли анонимные письма; не было такой гадости, которую я не заставлял бы мою любовницу рассказывать о Маргарите или сам не рассказывал бы.

Нужно было сойти с ума, чтобы дойти до этого. Я был похож на человека, опьяненного плохим вином: он выходит из себя и способен на преступления, сам того не сознавая. И все-таки я считал себя жертвой. Спокойствие без тени презрения, чувство собственного достоинства без оттенка негодования – вот чем Маргарита отвечала на все мои нападения, и это ставило ее в моих глазах гораздо выше и восстанавливало меня еще больше против нее.

Однажды вечером Олимпия где-то была и встретилась с Маргаритой; на этот раз она не пощадила глупую девушку, которая ее оскорбляла, и та должна была ретироваться. Олимпия вернулась взбешенная, а Маргариту унесли в обмороке.

Вернувшись, Олимпия сказала мне, что Маргарита, увидев ее одну, решила ей отомстить за то, что она моя любовница; я должен был потребовать от Маргариты, чтобы она относилась с уважением, как в моем присутствии, так и в моем отсутствии, к женщине, которую я люблю.

Конечно, я согласился на это, и все жестокое, все отвратительное и гадкое, что я мог придумать, я вложил в письмо и отправил его в тот же день.

На этот раз удар оказался слишком сильный, и бедняжка не могла снести безмолвно.

Я не сомневался, что ответ будет, и решил весь день просидеть дома.

Около двух часов позвонили, и вошла Прюданс.

Я пытался придать своему лицу безразличное выражение и спросил у нее, чему я обязан ее посещением, но на этот раз мадам Дювернуа не была весело настроена, она ответила мне серьезным тоном, что со времени моего приезда, то есть уже три недели, я пользовался всяким случаем, чтобы обидеть Маргариту; это ее расстраивает, а вчерашняя сцена и мое сегодняшнее письмо уложили ее в постель.

Словом, Маргарита просила у меня пощады, не упрекая меня ни в чем, и признавалась, что у нее нет больше ни физических, ни моральных сил переносить мои оскорбления.

– Мадемуазель Готье, – сказал я Прюданс, – имела право меня прогнать, но я никогда ей не позволю оскорблять женщину, которую я люблю, под предлогом, что эта женщина моя любовница.

– Мой друг, – сказала Прюданс, – вы находитесь под влиянием глупой и бессердечной девушки; правда, вы в нее влюблены, но ведь нельзя же вследствие этого мучить женщину, которая не может защищаться.

– Пускай мадемуазель Готье пришлет своего графа N…, и наши силы будут равны.

– Вы отлично знаете, что она этого не сделает. Итак, милый Арман, оставьте ее в покое; если бы вы ее видели, вам стало бы стыдно за ваше поведение. Она бледна, кашляет и недолго проживет.

И, протянув мне руку, Прюданс добавила:

– Зайдите к ней, она будет рада.

– У меня нет охоты встречаться с графом N…

– Граф N… никогда не бывает у нее. Она не выносит его.

– Если Маргарита хочет меня видеть, она знает, где я живу, пускай она придет, а я носу не покажу на улицу д’Антэн.

– А вы хорошо ее примете?

– Прекрасно.

– Отлично, я уверена, что она придет.

– Пускай приходит.

– Вы выйдете сегодня?

– Я буду дома весь вечер.

– Я передам ей.

Прюданс уехала.

Я даже не написал Олимпии, что не приду к ней. Я с ней не стеснялся. Я проводил с ней не больше одной ночи в неделю. Мне кажется, она развлекалась с каким-то актером из бульварного театра.

Я пошел обедать и сейчас же вернулся. Я велел затопить все печи и отослал Жозефа.

Не могу вам передать, какие противоположные чувства во мне боролись во время ожидания, но когда около девяти часов я услышал звонок, все эти чувства вылились в такое сильное волнение, что я должен был прислониться к стене, чтобы не упасть, прежде чем отворить дверь. К счастью, передняя была полуосвещена, и перемена в моем лице была не так заметна.

Маргарита вошла.

Она была вся в черном и под вуалью. Я едва угадывал ее черты под кружевом.

Она прошла в гостиную и подняла вуаль.

Она была бледна, как мрамор.

– Я пришла, Арман, – сказала она, – вы хотели меня видеть, и я пришла.

И, уронив голову на руки, она разразилась слезами.

Я подошел к ней.

– Что с вами? – сказал я изменившимся голосом.

Она пожала мою руку и ничего не ответила; слезы не давали ей говорить. Но через минуту, успокоившись немного, она сказала:

– Вы меня очень обидели, Арман, а я вам ничего не сделала.

– Ничего? – спросил я, горько усмехнувшись.

– Только то, что обстоятельства вынуждали меня сделать.