Чтение онлайн

Уверены ли вы в том, что, полюбив его, вы не полюбите никого другого? А может быть, вы будете страдать от оков, которые ваша связь наложит на жизнь вашего любовника, и не сумеете его утешить, если с течением лет грезы любви сменятся честолюбием? Подумайте обо всем этом, сударыня: вы любите Армана, докажите это ему единственным способом, который вам остается: пожертвуйте его будущему вашей любовью. Никакого несчастья еще не произошло, но оно произойдет, и, может быть, даже еще большее, чем я предвижу. Арман может приревновать человека, который вас любил; он может его оскорбить, вызвать на дуэль, быть убитым, и подумайте, как вы ответите отцу за жизнь сына.

В конце концов, дитя мое, не скрою от вас последней причины моего приезда в Париж. У меня есть дочь, я вам уже говорил, молодая, красивая, чистая, как ангел. Она любит, и ее любовь для нее тоже весь смысл жизни. Я писал все это Арману, но, занятый вами, он мне не ответил. Моя дочь собирается замуж. Она выходит за любимого человека, вступает в достойную семью, которая требует, чтобы все было так же достойно и в моей семье. Родные моего будущего зятя узнали о том, как Арман живет в Париже, и объявили мне, что возьмут свое слово обратно, если Арман будет продолжать эту жизнь. Будущее ребенка, который вам ничего не сделал, в ваших руках.

Чувствуете ли вы право и силу сломать его? Умоляю вас во имя вашей любви и вашего раскаяния, Маргарита, не нарушайте счастья моей дочери…

Я молча плакала, мой друг, перед всеми этими доводами, которые я сама себе часто приводила и которые в устах вашего отца получали еще большую определенность. Я говорила себе все то, что ваш отец не решался мне сказать и что часто просилось у него на язык: что я все-таки содержанка и что, как бы я ни оправдывала нашу связь, она всегда будет носить характер расчета, что моя прошлая жизнь не дает мне никакого права мечтать о подобном счастье и что я брала на себя ответственность, которая шла вразрез с моими привычками и моей репутацией. Я любила вас, Арман. Отеческая манера говорить со мной господина Дюваля, чистые чувства, которые он пробуждал во мне, уважение этого старика, которое я заслужила, ваше уважение, в котором я была уверена, – все это вызывало в моем сердце благородные чувства; они возвышали меня в моих собственных глазах и рождали незнакомые до тех пор святые стремления. Когда я думала, что этот старик, который вымаливал у меня будущее своего сына, велит когда-нибудь своей дочери упоминать мое имя в своих молитвах как имя неизвестного друга, я вся преображалась и гордилась сама собой.

Острота момента, может быть, усиливала мои подлинные чувства; но я это действительно испытывала, мой друг; и эти новые чувства заставляли умолкнуть советы, которые мне навевались воспоминанием о счастливых днях, проведенных с вами.

– Хорошо, – сказала я вашему отцу, вытирая слезы. – Вы верите, что я люблю вашего сына?

– Да, – сказал господин Дюваль.

– Бескорыстной любовью?

– Да.

– Верите вы, что в этой любви заключались для меня все надежды, мечты и оправдание моей жизни?

– Твердо верю.

– Ну, так поцелуйте меня, как вы поцеловали бы вашу дочь, и клянусь вам, что этот поцелуй, единственный чистый поцелуй за всю мою жизнь, даст мне силы бороться с моей любовью и что раньше чем через неделю ваш сын вернется к вам; он будет страдать некоторое время, но будет исцелен на всю жизнь.

– У вас благородное сердце, – сказал ваш отец, целуя меня в лоб. – Бог вас вознаградит за ваше намерение; но я боюсь, что вы не справитесь с моим сыном.

– О, будьте спокойны, он будет меня ненавидеть.

Нужно было создать между нами какую-нибудь непроходимую преграду, как для одного, так и для другого.

Я написала Прюданс, что принимаю предложение графа N…, и просила ему передать, что буду ужинать с ним и с ней.

Я запечатала письмо и просила вашего отца, не говоря ему о его содержании, передать его по назначению по приезде в Париж.

Он спросил меня о содержании.

– Дело идет о счастье вашего сына, – ответила я.

Ваш отец поцеловал меня в последний раз. Я почувствовала на своем лбу слезы благодарности, которые как бы искупали ошибки моего прошлого; и в тот момент, когда я согласилась отдаться другому человеку, я сияла от гордости, думая о том, что я покупала этой дорогой ценой.

И это было вполне понятно, Арман; вы говорили мне, что ваш отец – самый честный человек на свете.

Господин Дюваль сел в экипаж и уехал.

Но я – женщина, и, когда вас увидела, я не могла удержаться от слез; но не забыла все-таки своего решения.

Хорошо ли я сделала? – вот какой вопрос я задаю теперь, когда лежу больная в постели, из которой не поднимусь до конца.

Вы были свидетелем, что я испытывала по мере приближения часа нашей неизбежной разлуки; вашего отца не было тут, и он не мог меня поддержать; была минута, когда я была готова во всем вам признаться, так я боялась, что вы меня будете ненавидеть и презирать.

Вы не поверите, может быть, Арман, но я просила у Бога сил. Он принял мою жертву и дал силы.

За ужином мне тоже нужна была помощь; я не хотела думать о том, что мне предстоит, – так я боялась, что мужество мне изменит!

Кто бы мог подумать, что я, Маргарита Готье, буду так страдать при одной мысли о новом любовнике?

Я напилась, чтобы забыть, а на другой день проснулась в постели графа.

Вот вам вся правда, мой друг, судите и простите, как я вам простила все зло, которое вы мне причиняли с тех пор.

XXVI

То, что было после этой роковой ночи, вы знаете не хуже меня; но вы не знаете, вы не можете знать, что я выстрадала за все время после нашей разлуки.

Я узнала, что ваш отец увез вас, но я не сомневалась, что вы не сумеете долго прожить вдали от меня; в тот день, когда я вас встретила в Елисейских полях, я была взволнована, но не удивлена.

Тогда начался целый ряд дней, из которых каждый приносил мне новое оскорбление от вас; оскорбление, которое я принимала почти с радостью, так как оно являлось доказательством вашей любви ко мне; и, кроме того, мне казалось, что чем больше вы меня преследуете, тем больше я вырасту в ваших глазах в тот день, когда вы узнаете правду.

Не удивляйтесь этому радостному мученичеству, Арман. Ваша любовь ко мне открыла мое сердце благородному восторгу.

Однако я не сразу окрепла.

Между моментом принесения жертвы и вашим приездом прошло довольно долгое время, в течение которого мне необходимо было напрягать все свои силы, чтобы не сойти с ума и не замечать жизни, в которую я бросилась. Прюданс вам рассказывала, не правда ли, что я бывала на всех празднествах, на всех балах, на всех оргиях?

Я как бы надеялась поскорее убить себя этими изливами, и, по-видимому, эта надежда скоро оправдается. Мое здоровье все ухудшалось и ухудшалось, и в тот день, когда я послала к вам мадам Дювернуа просить пощады, и душа и тело мои были совершенно измучены.

Я не буду вам напоминать, Арман, как вы вознаградили последнее доказательство любви, которое я вам дала; каким оскорблением вы выгнали из Парижа умирающую женщину, которая не могла противостоять вашему желанию провести с ней ночь любви: как безумная, поверила она на минуту, что можно спаять прошлое и настоящее. Вы имели право, Арман, поступать так, как вы поступали: мне не всегда платили так дорого за мои ночи.

Я все бросила тогда. Олимпия меня заменила у графа N… и, как говорят, объяснила ему причину моего отъезда. Граф Г… был в это время в Лондоне. Он принадлежит к тем людям, которые смотрят на любовь к таким женщинам, как я, как на приятное времяпрепровождение, остаются друзьями тех женщин, которыми обладали, и никогда не испытывали ненависти, потому что никогда не знали ревности; он принадлежит, наконец, к тем вельможам, которые раскрывают нам наполовину свое сердце, но весь свой кошелек. И о нем я прежде всего подумала и отправилась к нему. Он принял меня прекрасно, но он был в это время любовником светской женщины и боялся себя скомпрометировать близким знакомством со мной. Он меня познакомил со своими друзьями, они мне устроили ужин, после которого один из них меня увез.