Чтение онлайн

— Итак, мой скелет, — говорил он, — относится к эпохе пещерного медведя. А скелет Большой Бармы — самое большее к эпохе мамонта.

Он вдохновенно говорил «мой скелет», не делая уже различия между собственным скелетом, который он ежедневно облачал в неизменные черные доспехи, и историческими реликвиями с Огненной земли.

Однако госпожа Эдит безжалостно оборвала это ликование, объявив, что князь Галич, купивший грот Ромео и Джульетты, должно быть, сделал еще более сенсационное открытие. На следующий день после отъезда Старого Боба в Париж она встретила князя недалеко от форта Геркулес с небольшим ящиком в руках.

— В этом ящике, — сказал князь, — находится подлинное сокровище.

Госпожа Эдит поинтересовалась, в чем оно заключается. Сперва князь ответил, что хочет сделать сюрприз к возвращению Старого Боба, но потом не выдержал и признался, что обнаружил наиболее древний череп в мире.

Как только госпожа Эдит произнесла эту фразу, веселость Старого Боба немедленно испарилась. Его лицо исказили признаки крайнего раздражения, и он закричал:

— Это неправда! Наиболее древний череп в мире принадлежит Старому Бобу! Это череп Старого Боба! Маттони, Маттони, — позвал он, — неси сюда немедленно мой багаж.

В этот момент Маттони пересекал двор Карла Смелого с багажом Старого Боба на спине. Приказание было немедленно исполнено. Старый Боб достал связку ключей, бросился на колени и открыл сундук. Удалив предварительно в большом порядке сложенное белье и предметы туалета, он извлек из сундука шляпную коробку, откуда, в свою очередь, был извлечен череп и с большим почетом установлен на столе среди чайных чашек.

— Вот самый древний череп в мире! — объявил Боб. — Это череп Старого Боба. Посмотрите на него. Старый Боб никуда не выходит без своего черепа.

Произнеся эту темпераментную речь на невероятной смеси французского, английского и испанского, который, кстати сказать, он знал в совершенстве, Старый Боб принялся ласкать свой знаменитый череп с такими сияющими глазами и радостной улыбкой на лице, что Рультабиль и я не могли удержаться от смеха. Все это было тем более забавно, что время от времени он становился внезапно очень серьезным и с недоумением пытался выяснить, чем же все-таки вызвана наша неуместная веселость. Это только подливало масла в огонь, и даже госпожа Дарзак вынуждена была приложить платок к глазам, так как Старый Боб с его наиболее древним черепом человечества мог заставить плакать от смеха кого угодно. Должен заметить, что в тот момент, за кофе, этот двухсоттысячелетний череп никого не пугал. И даже его оскаленные зубы производили впечатление веселой улыбки.

Внезапно Старый Боб нахмурился вновь. Он поднял череп правой рукой и, ткнув пальцем в лоб нашего предка, возвестил:

— Когда смотришь на этот череп сверху, он кажется пятиугольным, ввиду сильного развития теменных бугров. А что я видел на голове троглодита из Красных скал?

Не знаю, что обнаружил Старый Боб у тех троглодитов, так как перестал слушать, не в силах оторвать глаз от его лица. У меня пропала всякая охота смеяться. Археолог показался мне вдруг страшным, суровым и неестественным, как старый комедиант. И тут я заметил, что его волосы сдвинулись! Да, они перекосились, как съехавший на сторону парик. Мысль о Ларсане, никогда меня окончательно не покидавшая, вновь дала о себе знать. Я уже собрался заговорить, но рука Рультабиля дотронулась до моей, приглашая отойти в сторону.

— Что с вами, Сэнклер? — участливо спросил он.

— Мой друг, — ответил я, — вы станете вновь надо мной смеяться, но…

Он увлек меня еще дальше во двор, оглянулся и, убедившись, что мы совершенно одни, сказал:

— Нет, Сэнклер, нет. Я не буду над вами смеяться, потому что вы абсолютно правы, видя этого человека вокруг нас повсюду. Если его не было только что, быть может, сейчас он уже здесь. Он способен преодолеть и камни. Он сильнее всего. Может быть, снаружи я опасаюсь его даже больше, чем внутри. И я буду счастлив, если эти стены, которые я призвал на помощь, помешают ему войти, помогут мне задержать его. Так как я чувствую, что он здесь, Сэнклер!

Я сжал его руку, ибо, странное дело, я чувствовал то же самое. Я ощущал на себе глаза Ларсана, я слышал его дыхание. Когда это ощущение появилось? Трудно сказать, пожалуй, с приходом Старого Боба.

— Старый Боб? — спросил я с беспокойством.

— Берите себя каждые пять минут левой рукой за правую, — ответил Рультабиль после некоторого раздумья, — и спрашивайте себя: «Не ты ли Ларсан?» Ответив себе, не успокаивайтесь, так как он, возможно, уже будет в вашей шкуре, но вы этого и не заметите.

Мы расстались, а вскоре ко мне подошел дядюшка Жак и передал телеграмму. Прежде чем ее распечатать, я поздравил старого слугу с его бодрым видом. Как и все мы, он провел бессонную ночь, но утверждал, что помолодел от радости лет на десять, увидев наконец-то свою хозяйку счастливой. Затем он попытался расспросить меня о причинах странного бодрствования и о чрезвычайных мерах предосторожности, принятых для прекращения доступа в замок всех посторонних. Он добавил, что если бы Ларсан не умер, то можно было бы предположить его появление. Я ответил, что сейчас следует не рассуждать, а просто, как и все другие честные слуги, выполнять полученный приказ, не пытаясь понять его смысла. Дядюшка Жак был, конечно, весьма заинтригован, и мне показалось, что, получив приказ охранять северные ворота, он прежде всего подумал о Ларсане.

Старик также чуть было не стал его жертвой и не забыл этого, во всяком случае, свой пост он будет охранять достаточно рьяно.

Я не слишком-то торопился прочесть принесенную мне телеграмму и был неправ, так как она оказалась очень интересной. Мой парижский друг, следивший по моей просьбе за действиями Бриньоля, сообщал о внезапном отъезде этого человека на юг и предполагал, что Бриньоль купил билет до Ниццы на поезд, который отправлялся из Парижа в 10–35 вечера.

Что собирается Бриньоль делать в Ницце? Я задал себе этот вопрос и из глупого самолюбия, в чем после раскаивался, ничего не сообщил Рультабилю. Он посмеялся надо мной, увидев первую телеграмму о Бриньоле. Если Рультабиль не придает Бриньолю никакого значения, то не стоит надоедать ему своими подозрениями. Я сохраню Бриньоля для себя. Приняв беззаботный вид, я присоединился во дворе Карла Смелого к Рультабилю, который пытался закрепить тяжелую дубовую крышку колодца железными стержнями. Если даже колодец и не сообщается с морем, полагал он, все равно этот вход следует перекрыть таким образом, чтобы им невозможно было воспользоваться.

Рультабиль был весь в поту, с расстегнутым воротником, закатанными рукавами и тяжелым молотком в руках. Я сказал ему, что он создает слишком много суеты из-за такого простого дела, и поступил как глупец, не видящий дальше своего носа. Следовало сообразить, что мой друг предавался этой работе, чтобы физической усталостью приглушить горе, терзавшее его душу.

Я понял это только через полчаса, обнаружив его уснувшим на камнях развалившейся часовни. Во сне, одолевшем его на этом не слишком-то мягком ложе, он повторял одно-единственное слово «мама», выдававшее его душевное состояние. Рультабиль грезил о Даме в черном. Быть может, ему снилось, что он обнимает ее, как в детстве, когда, покрасневший от волнения, он прибегал в приемную колледжа в Э. Я постоял возле моего друга несколько минут, не зная, следует ли его разбудить, так как во сне он мог выдать свой секрет. Но, облегчив этим признанием свое сердце, Рультабиль уснул спокойно. Полагаю, что он впервые заснул после нашего приезда из Парижа.

Воспользовавшись сном Рультабиля, я покинул замок, никого не предупредив, и с телеграммой в руках сел в поезд, отбывающий в Ниццу. По дороге я прочел в местной газете заметку следующего содержания: