Дама в черном
Шрифт:
В те годы мальчик был еще так молод и так нуждался в материнской ласке, что его богатое воображение в конце концов подарило ему мать. Рультабиль! А как его звали на самом деле? Жозеф Жозефен? Без сомнения, он жил здесь под этим именем. Жозеф Жозефен. «Это не имя», — как сказал редактор «Эпок». Зачем Рультабиль сюда приехал? Чтобы найти следы аромата? Разбудить воспоминания?
Я повернулся на шум шагов. Рультабиль, с видом человека, одержавшего над собой большую победу, спокойно стоял передо мной.
— Пойдемте, Сэнклер, — сказал он, — теперь нам нужно уйти.
На улице, куда мы выбрались с теми же предосторожностями, я поинтересовался:
— Итак, мой друг, вы нашли аромат Дамы в черном?
Он понял, конечно, как страстно я желаю, чтобы этот визит в мир детства вернул бы ему душевный покой.
— Да, — серьезно ответил он, — я нашел то, что искал, — и он показал мне письмо дочери профессора Станжерсона.
Я посмотрел на него растерянно, ничего не понимая. Тогда он взял меня за руки и сказал, глядя мне прямо в глаза:
— Я доверяю вам большую тайну, Сэнклер, тайну моей жизни, а может быть, и смерти. Что бы ни случилось, об этом никто не должен знать. У Матильды Станжерсон был ребенок, сын, и этот сын умер, умер для всех, кроме меня и вас!
Я отшатнулся, пораженный его откровенностью. Рультабиль — сын Матильды Станжерсон? Но тогда… он сын Фредерика Ларсана!
Теперь я понял все колебания Рультабиля. Я понял наконец, почему мой друг, предчувствуя истину, говорил мне сегодня утром: «Почему он не умер? Если он жив, то я бы желал быть мертвым».
Рультабиль, конечно, прочел эти мысли в моих глазах и кивнул головой, что должно было означать: «Это так, Сэнклер. Теперь вы все знаете».
Затем он окончил свою мысль словами:
— Молчание, мой друг.
По прибытии в Париж мы расстались, чтобы вновь встретиться на вокзале. Там Рультабиль показал мне другую телеграмму, прибывшую из Валанса и подписанную профессором Станжерсоном. Вот ее текст:
«Господин Дарзак сообщил, что вы получили кратковременный отпуск. Будем рады, если вы проведете его с нами. Ждем вас в Красных скалах у Артура Ранса, который с удовольствием представит вас своей жене. Моя дочь также будет рада увидеть вас и присоединяет свою просьбу к моей. Привет».
Когда мы уже садились в поезд, на перрон выбежал запыхавшийся консьерж дома, где жил Рультабиль, и передал нам третью телеграмму. Подписанная Матильдой, она была отправлена из Ментоны и заключала только два слова:
«На помощь».
IV. В пути
Теперь я знаю все. Рультабиль рассказал мне о своем необычайном и полном приключений детстве. Я знаю, почему он опасается, как бы госпожа Дарзак не проникла в разделяющую их тайну, и ничего не смею ему советовать. Несчастный! Прочитав последнюю телеграмму, он поднес ее к губам, а затем, сжав мою руку, сказал: «Если будет слишком поздно, я отомщу за нас».
Рультабиль казался спокойным, но время от времени какое-нибудь резкое движение выдавало его волнение. Что он решил, сидя с закрытыми глазами там, в углу приемной, где обычно встречал Даму в черном?
Пока мы едем по направлению к Лиону и Рультабиль грезит, растянувшись одетый на своем месте, я расскажу, как и почему он бежал из колледжа в Э. и что произошло дальше.
Рультабиль бежал из колледжа как вор! Другого слова просто не подберешь, ибо его обвинили в краже! Вот как было дело. В возрасте девяти лет он уже обладал исключительными способностями, позволявшими решать весьма странные и запутанные проблемы. Удивительной логикой он поражал своего учителя математики, хотя и считал на пальцах, не в силах овладеть таблицей умножения. Товарищи решали для него задачи, но ход решения указывал им он. Не зная принципов классической алгебры, он изобрел при помощи странных значков, похожих на клинообразную письменность, собственную практическую алгебру и с ее помощью записывал формулы, которые только один и был в состоянии понять. Преподаватель с гордостью сравнивал его с Паскалем, самостоятельно додумавшимся в геометрии до первых теорем Эвклида.
Свои исключительные способности он применял и в обыденной жизни. Рультабиль без труда находил потерянные, спрятанные или украденные предметы. Можно подумать, что природа, создав в отце гения воровства, решилась воплотить в сыне доброго гения обворованных. Эта удивительная способность, снискавшая ему в ряде забавных случаев уважение персонала колледжа, в конце концов погубила ребенка.
У одного преподавателя украли деньги, и Рультабиль отыскал их таким странным способом, что никто не поверил, будто своему открытию он обязан исключительно проницательности и логике. Его сочли вором и вознамерились заставить его в этом признаться. Мальчик с негодованием защищался, за что был подвергнут наказанию, а директор школы провел специальное расследование. Соученики, со свойственным детям малодушием, дружно обвинили Рультабиля, свалив на него пропажу некоторых учебников и других школьных принадлежностей, поскольку над ними уже нависло обвинение в краже.
Припомнив, что никто не знает его родителей, откуда он прибыл и как зовется на самом деле, школьники стали называть его «вор», а директор школы — очень хороший человек, к сожалению, был убежден, что имеет дело с порочной натурой, на которую следует произвести сильное впечатление, разъяснив ему всю омерзительность его поступка. Мальчик тщетно протестовал, был в отчаянии и хотел умереть. Директор объявил, что если Рультабиль не сознается в краже, то будет исключен из школы и он, директор, лично напишет госпоже Дарбаль — имя, под которым в колледже знали Даму в черном, — чтобы она за ним приехала. Ребенок ничего не ответил, а на следующее утро его тщетно искали, но не нашли. Он сбежал, уверенный, что директор, знавший его с самого детства и всегда относившийся к нему ласково и внимательно, поверил в его виновность. Почему же Дама в черном не поверит, что он вор? Оказаться вором в глазах Дамы в черном! Нет, лучше умереть. И он уехал, перебравшись ночью через садовую стену. Он добрался до канала и, рыдая, бросился в воду с последней мыслью о Даме в черном. К счастью, бедный ребенок позабыл, что умеет плавать.
Читатель, несомненно, поймет, почему я так подробно рассказываю об этом случае из жизни Рультабиля. Уже тогда, хотя Рультабиль и не знал, что является сыном Ларсана, одна только мысль, что Дама в черном может посчитать его вором, причиняла ему мучительную боль. Теперь же, заподозрив или, увы, убедившись, что судьба соединила его с Ларсаном кровным родством, как бесконечно велико должно было возрасти его горе! А в то время несчастная мать, вообразив, что преступные инстинкты отца возродились в сыне, быть может и порадовалась его смерти.
Ибо мальчика сочли мертвым. Были обнаружены следы поспешного бегства, ведущие к каналу, а из воды извлечен его берет.
Но что же было потом? Выбравшись из канала, он решил покинуть эти места, и, хотя его повсюду искали, Жозеф смог уйти незамеченным. Его гениальность помогла ему и здесь. Он был наслышан о детях, которые в поисках приключений убегали от своих родителей и, прячась днем в лесах и полях, попадались полиции или возвращались домой, не рискуя просить подаяния на дорогах. Наш маленький беглец спал по ночам, как все, и спокойно шел днем, ни от кого не прячась. Высушив свою одежду, он разорвал ее на части, благо дело шло к лету, и было тепло. Одевшись в эти отрепья, он принялся выпрашивать у прохожих милостыню, уверяя, что если не принесет денег, то родители прибьют его. Мальчика принимали за цыганенка, которые постоянно бродили в окрестностях. Затем поспели ягоды, Рультабиль собирал их и продавал в маленьких, сделанных из листьев корзиночках. Он мне признался, что сохранил бы об этом периоде жизни самые лучшие воспоминания, не будь ужасной, преследовавшей его мысли, что Дама в черном могла поверить несправедливому обвинению. Хитрость и природная смекалка выручали его несколько месяцев. Куда он шел? В Марсель! Это была его цель. Когда-то в учебнике географии он разглядывал виды юга и вздыхал, полагая, что никогда не увидит эти очаровательные края.
Когда он добрался до Марселя, город показался ему раем — вечное лето… и порт.
Порт давал неистощимые средства к существованию целой стае маленьких оборванцев. Там, между прочим, Рультабиль стал ловцом апельсинов. Однажды за этим занятием он познакомился с парижским журналистом Гастоном Леру, и это знакомство оказало решающее влияние на судьбу Рультабиля. Гастон Леру написал о нем статью, которую я считаю необходимым здесь привести.
Когда огненный шар солнца пронзил наконец закрытое облаками небо и осветил косыми лучами золотое одеяние собора Нотр-Дам-де-ла-Гард, я спустился к набережной. Гигантские плиты были влажными, и мое отражение поблескивало в лужах у моих ног. Множество матросов, грузчиков и носильщиков суетилось вокруг брусьев, прибывших из северных лесов, налаживая блоки и подтягивая веревки. Резкий ветер, скользя между башней Святого Жака и фортом Святого Николая, внезапно обрушивался на вздрагивающую воду старого порта. Борт о борт, бок о бок, маленькие лодки, казалось, протягивали друг другу свои руки с подобранными парусами и дружно пританцовывали. Рядом с ними, уставшие от долгих дорог, пресыщенные нескончаемой качкой днем и ночью на волнах неизвестных морей, тяжело осев в воду, отдыхали гигантские бриги, протянув к небесам с клочьями туч свои огромные неподвижные мачты. Мой взгляд через воздушный лес рей и снастей остановился на башне, которая свидетельствовала, что еще двадцать пять веков назад дети античной Фокеи бросали якорь на этом благословенном побережье, прибывая по водным путям Ионических морей.
Затем мое внимание привлеки плиты на набережной, и я заметил маленького ловца апельсинов.
Босой и без шапки, светловолосый и темноглазый, он был облачен в лохмотьях какого-то пиджака, доходившего ему до пяток. Через плечо на веревке свисала холщовая сумка. Полагаю, что мальчику было не более девяти лет. Гордо подбоченясь левой рукой, он держал в правой палку раза в три длиннее его самого, которая оканчивалась наверху пробковым кружком. Ребенок был неподвижен и сосредоточен. Я поинтересовался, чем он здесь занимается, и узнал, что имею дело с ловцом апельсинов. Он был необычайно горд своей экзотической профессией и даже не воспользовался случаем попросить у меня несколько су, по обыкновению маленьких портовых оборванцев. Я вновь обратился к нему с каким-то замечанием, но ответа не получил, так как мой собеседник принялся внимательно разглядывать воду. Мы находились между стройным парусником, прибывшим из Кастелламаре, и трехмачтовым галеотом из Генуи. Чуть дальше расположились два одномачтовых барка, прибывшие этим утром с Балеарских островов. Казалось, что внутренности кораблей просто лопаются от переизбытка этих экзотических плодов. Апельсины покачивались на воде у бортов, и легкий прибой сносил их в нашу сторону.
Мой ловец спрыгнул в один из челноков, перебрался на нос и затаился, вооружась своей длинной палкой с кружком. Затем он принялся выуживать апельсины. Первый, второй, третий, четвертый. Один за другим они исчезали в его сумке. Выловив пятый, он вскарабкался обратно на набережную, очистил этот солнечный плод и, погрузив свою мордашку в сочную мякоть, принялся с жадностью ее поедать.
— Приятного аппетита, — сказал я.
— Сударь, — он поднял ко мне свою измазанную золотистым соком рожицу, — я обожаю фрукты.
— Это прекрасно, — ответил я, — ну, а когда нет апельсинов, что ты поделываешь?
— Я работаю угольщиком.
Маленькая ручонка погрузилась в сумку и извлекла оттуда огромный кусок угля. Апельсиновый сок стекал по лохмотьям его пиджака, который, похоже, имел даже карман. Малыш достал из этого кармана неописуемый носовой платок и тщательно вытер свои лохмотья. Затем он с гордостью спрятал носовой платок обратно в карман.
— Чем занимается твой отец? — спросил я.
— Он бедняк.
— Но что-то же он все-таки делает?
Ловец апельсинов пожал плечами:
— Он ничего не делает, потому что он беден.
Похоже, что мои расспросы по поводу его генеалогии большого удовольствия мальчугану не доставили.
Он двинулся вдоль набережной, я последовал за ним. Таким образом мы оказались возле небольшой охраняемой стоянки прогулочных яхт, крохотных суденышек из начищенного красного дерева и маленьких безупречных парусников. Мой спутник разглядывал их с видом знатока, получая, по всей видимости, от этой инспекции большое удовольствие. В этот момент к стенке подошла изящная лодка, гордо неся свой единственный косой парус, сверкающий под лучами солнца.
— Неплохое полотнище, — снисходительно заметил малыш.
Затем он влез в лужу, и несравненный пиджак, который решительно занимал его больше всех остальных вещей на свете, оказался забрызганным. Какая обида! Он едва не разрыдался. На свет божий вновь появился уже известный платок, и после продолжительного оттирания мальчуган обратил ко мне умоляющий взгляд.
— Сударь, — поинтересовался он, — не испачкался ли я сзади?
Я поклялся ему, что все в порядке.
В нескольких шагах от нас на тротуаре, опоясывавшем старые желтые, красные и голубые дома, в распахнутых окнах которых сушилось после стирки разноцветное белье, расположились торговцы устрицами. На маленьких столиках лежали раковины, заржавевший нож, стояла бутылка с уксусом. Устрицы были настолько свежи и соблазнительны, что я не удержался и заметил моему ловцу апельсинов:
— Если бы все твои пристрастия не были отданы исключительно фруктам, я бы рискнул предложить тебе дюжину устриц.
Его темные глазенки зажглись жадным желанием, и мы принялись поглощать устриц. Торговка нам их вскрывала, а мы объедались. Она хотела подать нам уксус, но мой компаньон остановил ее повелительным жестом. Он раскрыл свою неистощимую сумку, покопался в ней и торжествующе извлек оттуда лимон. Лимон, после соседства с углем, слегка почернел, но его владелец тщательно протер плод носовым платком, разрезал, и мне была щедро предложена половина. Однако я предпочел устриц в натуральном виде и, поблагодарив, отказался.
После завтрака мы вернулись на набережную. Ловец апельсинов попросил у меня сигарету, которую он зажег посредством спички, извлеченной из другого кармана пиджака.
И так, с сигаретой в зубах, пуская к небу кольца голубого дыма, как взрослый мужчина, мальчишка расположился на одной из плит посреди луж в классической позе сорванца, являющегося наилучшим украшением Брюсселя. Устремив взгляд вдаль к собору Норт-Дам-де-ла-Гард, он ничуть не потерял своего достоинства, был очень горд и, кажется, собирался затопить весь порт».