Чтение онлайн

Когда меня взяли в маленькую редакцию специализированного ведомственного журнала, я был счастлив. Мой редакторский дебют состоялся в просторном кабинете с видом на гостиницу «Космос». Говоря о достоинствах работы, главред с этого начинал:

– Из окна – гостиница «Космос».

Я сижу здесь допоздна, практически живу в редакции, потому что идти никуда не хочется. Когда за окном почти полночь, и вот-вот по кабинетам пойдут дежурные, проверяя, все ли ушли, я смотрю на сияющий «Космос» и думаю, что когда-нибудь взгляну на это окошко из высокого окна гостиницы. И сделаю это с совсем другим чувством: не пылающей в сердце надежды, а сбывшейся мечты. Словно звезды, приземлившейся мне на ладонь. Приладонившейся звезды.

Но это не все плюсы новой работы. Я не просто журналист, репортер, корреспондент или вонючий копирайтер. Я редактор, самый настоящий, с соответствующей записью в трудовой. О таком я, в общем, даже не мечтал, по крайней мере, после неудачи с «Большим львом». Как видно, за каждым дождем приходит солнце, за каждым отчаянием следует маленькая победа. У меня журнал, за который я отвечаю. Бегаю по ведомственным корпусам, разговариваю с людьми, беру интервью, пишу заметки и репортажи, работаю с авторами. Все это веселит, бодрит, заводит, я представляю, что это все понарошку, все это маленькая модель будущей работы, на которой все станет настоящим: и интервью, и репортажи, и журналы. Я словно из точки, которой был прежде, растекся в прямую линию, и в процессе работы – ведь я же ни черта не смыслю в редактировании! – разрастаюсь в плоскость. Которая в свете звездного «Космоса» обретает объем и силу, и впереди только полная свобода, абсолютное творчество, рождение новых профессиональных вселенных. Но, возвращаясь в редакцию, вспоминаю: реальность – это там, где ты сейчас.

– Я просто учусь, – убеждаю себя. – В том возрасте, когда всем этим нужно было заниматься, я задыхался от дыма в ссаных подъездах, читая дрянные стихи. Теперь я в пиджачке и с часиками, вот я какой теперь.

Моя зарплата равна прожиточному минимуму. Лишь благодаря надежной ботоксной и пилинговой подработке, оплата за которую раз в восемь превышает ставку в журнале, я снял новую комнату недалеко от станции Яуза. Перед тем, как свалить с прежней квартиры, я все-таки выпил с парнями, и они даже не спросили, что с желудком. Развязался, ну и ладно. Я понимал, что дальнейшей судьбы их, скорее всего, не узнаю.

– Даст бог, свидимся, – сказал Андрюха, захлопывая дверь.

Пока бог не дал. Не свиделись.

У меня на стене – карта мира. Сфоткался на фоне Африки, поставил аватар. Первое в жизни селфи.

За окном сугробы. Заметенная детская площадка – на ней никто не гуляет, потому что и детей здесь нет. Две пятиэтажки, глядящие друг на друга, и двор, похожий на их скупое рукопожатие или холодный поцелуй. Вокруг лес, в нем бродят собачьи стаи. До железнодорожной станции или автобусной остановки идти минут пятнадцать. Путь неблизкий и неосвещенный: мимо туберкулезного диспансера, а после по сквозной дороге через лес. Я хожу этой дорогой каждый день, включив на плеере Камбурову. Так тихо, чтобы сквозь звуки леса лишь слегка проникало далекое пение, точно утреннее солнце проступало из-за тяжелых ветвей.

Снимаю комнату у интеллигентов. Жена редактор в отраслевом журнале, ей тридцать пять, но выглядит плохо: недосыпает и много работает, под глазами круги. Муж музыкант, пьет либо с утра до вечера, либо с вечера до утра, подворовывает деньги у жены. Стучит на барабанах в группах, о которых я в жизни не слышал. Перед сном он рвется в мою комнату, то предлагая, то умоляя послушать Slayer. Когда это становится невыносимо, иду на кухню. Прежде чем хлопнуть стопку, слушаю тост.

– За Святого Георгия, – шатаясь, произносит барабанщик и улыбается широко. Он похож на таракана. Когда я с ним пью, вспоминаю парней из Чертаново и думаю, что мне их не хватает.

– Святой Георгий – это самый лучший святой, – орет барабанщик, вколачивая в себя, как гвоздь, очередную порцию водки, и стучит жене в комнату: – Выходи! Вы-ходи, сссука!

На часах два ночи, и она огромной тенью скользит по коридору, успокаивает его, обнимает.

– Все друзья говорят мне: бросай его, спасай свою жизнь, – объясняет она однажды.

– Как мне просить прощения у жены? – в другой раз плачет пьяный барабанщик. – Так виноват перед ней. Дура! – он срывается на отчаянный крик. – Всю жизнь мне портишь, дура!

Здесь я чувствую себя чужим. Мне нечего ответить этим людям. Их жизнь меня не трогает, не заставляет думать, не вдохновляет. Я знаю одно, что мне нужно сейчас знать: надо много работать. Очень много работать. Разве я приезжал в Москву, чтобы слушать на кухнях Slayer?

Прошло время, теперь я живу в общаге с курсантами. Рассказывать нечего. Кроме того, что я здесь незаконно. Потому что больше не работаю в ведомственной редакции и не вижу гостиницу «Космос» из маленького окна. Меня переманило коммерческое издательство на выставке, и теперь я вкалываю сутками за тридцать пять тысяч рублей, к полночи возвращаясь сюда. Каждый день я думаю, пугаясь: могут и не пустить. Но обходится. Появятся деньги, перееду ближе к работе, на Юго-Запад. Жить и работать в Москве нужно рядом, иначе жизнь станет совсем не в радость.

Теперь и думать некогда, разве что во время бизнес-ланча, но и туда я хожу не один, а вместе с коллегой, заместителем главного. Даже это время забивается пустыми разговорами о работе, ведь больше нам говорить не о чем. Я езжу в министерства, государственную думу, московские театры и музеи, посещаю конференции, налаживаю связи: отсюда, как кажется, я еще ближе к большим и известным СМИ. Вспоминаю о Юнне лишь перед сном или в вечернем метро, в редкое время, когда предоставлен себе.

Наша встреча состоялась неожиданно. Юнна приехала по делу, на какой-то семинар, и вот вчера у метро «Маяковская» впервые поцеловал ее в щеку. Я позволил себе эту вольность, потому что пришпорился маленькой бутылкой красного. Как оказалось, и Юнна выпила виски у сестры.

Мы пришли на Патриаршие, в ресторан у воды «Павильон».

«Ты что, продал почку?» – спрашивала коллега Катя, узнав о моем будущем свидании. Шутки шутками, но после этой встречи я не знаю, чем буду питаться в ближайшие пятнадцать дней.

– Как дела? – спрашиваю Юнну. Она смотрит на лебедей, на окружающие пруд дома.

– Да какие у меня могут быть дела? Дом и работа, работа и дом. Ты же знаешь.

Нам приносят вино в ведерке со льдом, сырную тарелку и клубнику.

– Здесь хорошо, – говорит Юнна. – Здесь все как я люблю: вода, спокойствие, лебеди. Почему они не улетают?

– У них же подрезаны крылья, – удивляюсь я.

– Но, наверное, им здесь нравится?

«Это про всех нас, приезжих, здесь», думаю. Юнна пытается покормить лебедя, бросив кусок хлеба, но птица демонстрирует сытое достоинство.

– Странно, – говорит она, – мне с тобой спокойно и хорошо. Я давно забыла, какие это чувства.

«Спокойно и хорошо», – эти слова переливаются в моей голове, и я наслаждаюсь их звучанием и смыслом. Когда-то, отчаянно пытаясь нравиться, я посвящал девушкам стихи, пересказывал книги, показывал редкие фильмы. Сыпал познаниями в странной музыке, интересной только людям, исключенным из движений жизни и поселившимся в собственной голове. И сам я, что говорить, жил там же, мне было плохо и неспокойно, я ездил по городам в поисках приюта и применения себя. А счастье – вот оно, в сказанных под темным небом, у квадрата воды в центре города: «Спокойно и хорошо». Сказанных женщиной, которую выбрал для жизни. Не музы, не дамы сердца, не барышни, нет —женщины. Протягиваю руку:

– Нас ждет такси.

Возле станции метро «Тульская» у Юнны живет сестра. Мы появляемся там после полуночи, и возле подземного перехода, где только что остановилось такси, тормозит иномарка, распахиваются двери, но люди не спешат выходить. Слышатся крики, мат, и, наконец, видимо, вырвавшись из цепких, пытающихся удержать ее в машине рук, на улицу выбегает девушка. За нею разгоряченный мужчина, они стоят возле открытых дверей и мигающих фар, что-то орут друг другу, перекрикивая злобные слова другими злобными, слыша только себя.