Чтение онлайн

– А ты?

– А я, как собиралась, отправлюсь давить масло из Эйнунда Родъера. Шантаж – мерзкое дело, но по-другому вряд ли удастся заставить любезного соседа отказаться от блокхейна.

– Отказ от кровной мести – бесчестье…

– Родъеры и так уже сделали для своего позора слишком много! – огрызнулась сестра. – Сын создал и выпустил в мир упыря. Отец, чтобы сберечь доброе имя отпрыска, приговорил к смерти жену, дочерей и многих ни в чем не повинных людей. Как знаешь, а мне этих… – Хельга выговорила ругательство четко и громко, так же, как все остальные слова, – нисколько не жалко. Берегись!

Тихий, почти не слышный скрип снега за спиной. Хельга с побелевшим лицом разворачивается и, схватив меня за руку, втаскивает в склеп. Черный в вечерних сумерках силуэт за порогом. Грохот захлопнутой двери. Похоже, времени до завтрашнего утра у нас все-таки нет.

– Молодцы ж мы с тобой, брат, сами себе устроили ловушку, – изрекла Хельга, удобно устроившись на той части нижней полки, что была свободна от чужих останков. – Влезли к упырю только что не в гроб. И кхарнов догадались за оградой привязать… Как же он смог уйти с оторванной головой?

– Вроде как у оживших мертвецов плоть срастается.

– Много же мы теперь знаем про этих тварей.

Когда вернемся в Гехт, будет чем порадовать хеска ректора. Или лучше не говорить? А то еще статью в энциклопедию писать заставит, «Повадки и привычки упырей, отраженные в народных верованиях. Правда и вымысел».

– Что делать будем?

– Ждать и скучать. На рассвете попробуем пробраться к воротам. А пока что посидим здесь. Не весть какой бастион, но все лучше, чем уворачиваться от упыря на темном погосте, а потом лежать в этом же склепе тушкой с переломанными костями. Здесь гад хотя бы не сможет напасть незаметно.

Все Хельгины идеи разумны.

– Холодно, однако.

Сестра распахнула полы плаща.

– Забирайся сюда.

Плащ у Хельги замечательный. Из двух слоев кхарновой шерсти плотного тканья, простеганной, с пуховой прослойкой. Если расправить все складки, то вдвоем можно завернуться легко, еще и запас останется. Укутавшись с головой, можно спать хоть на снегу, хоть в луже. Я не ношу такие длинные одеяния, потому как не умею в них ходить, за все зацепляюсь, путаюсь и умудряюсь постоянно наступать себе же на полу, а Хельга движется в плаще легко и изящно, помимо практической пользы еще и посмотреть приятно.

Я с удовольствием устроился рядом с сестрой, и она обняла меня.

– Вот так. Тепло? А теперь спи.

– Но…

– Спи! – почти прикрикнула на меня Хельга. – От бодрого и адекватного соратника пользы всегда больше, чем от усталого. Растолкать в случае чего я тебя успею.

– А ты?

– А я пока не хочу. Есть о чем подумать.

Если хесса Къоль хочет о чем-то поразмыслить, не стоит ей мешать. А лучше всего вовсе скрыться с глаз долой. Что я и сделал, втянувшись под плащ и пристроив голову на плечо сестры. А дальше как в темный колодец провалился. Что снилось, не помню, но явно что-то связанное с семьей, потому как, едва пробудившись, не успев толком глаза открыть, я предложил:

– Хельга, а давай заберем Раннвейг в Гехт.

А сестра, словно сама сейчас думала об этом, ответила сразу и спокойно:

– Нет, Ларс. В Къольхейме ей лучше. Здесь все свое, родное. В Гехт ей ехать все равно, что к чужим людям. Я буду плохой матерью.

– Но меня-то ты вырастила!

– Вспомни получше, с тобой всегда возился Оле.

Я вспомнил.

После первого месяца жизни в доме сестры, когда за мной присматривали все, кого Хельга не стеснялась попросить, за воспитание и опеку плотно взялись Гудрун и Оле.

Но от домоправительницы можно было отмахнуться и сбежать, а Сван был вездесущ, всеведущ и вовсевлезающ. Отлавливал меня на улице и самолично застегивал распахнутый на морозе ворот, смазывал незначительные на мой взгляд царапины щипучим настоем ржавого камня или, заявив, что пряник и яблоко – это не обед, загонял в трактир «Три петуха» и не выпускал, пока не одолею большую миску наваристого и искренне ненавидимого супа. А еще вспомнилось, как я наскакивал на капитана, пытаясь с ним бороться или разогнуть согнутую в локте мускулистую руку, но Оле неизменно побеждал и, взвалив меня на плечо, начинал кружить по двору. «Вот сейчас как брошу, полетишь колбасой. Моли о пощаде. Скажи: «Дяденька стражник, прости щенка глупого!», а я визжал от восторга и дрыгал ногами, пока не оказывался аккуратно скинутым в мягкий сугроб.

Он многому учил меня, объяснял. Отбиваться ли сразу от нескольких противников, поступать ли всегда так, как велит совесть – это все от Оле Свана.

А Хельга…

Она уехала в Университет, когда я был совсем маленьким, и с тех пор присутствовала в жизни большей частью лишь в разговорах семьи. Хельга учится, закончила курс, поступила на службу в Палату Истины, собирается выйти замуж, рассталась с мужем… Иногда появлялась какая-то тетенька, которую велено было называть сестрой, привозила городские игрушки и лакомства, несколько дней расхаживала по замку и снова исчезала. Когда играли свадьбу и после, когда родилась Раннвейг, Хельга жила в Къольхейме подолгу, но мы с ней почти не общались, не было общих интересов.

Потом сестра забрала меня в Гехт, в ученики к хронисту.

Мы с ней оба были порядком растеряны, понятия не имели, как жить дальше, и, наверное, совершили много ошибок, привыкая друг к другу, но уже на третий день вечером я сидел на подоконнике, ожидая, когда сестра наконец вернется со службы, а потом не выдержал, выкатился на улицу и, как только Хельга быстрым размашистым шагом вышла из-за угла, кинулся ей навстречу.

После узнал, что обычно хесса Къоль не несется домой как на пожар, а вышагивает плавно, величественно.

Мы как-то исхитрялись не лезть в жизнь друг друга, но при этом знать все.

А еще Хельга позволяла мне читать. Не то чтобы кто-то из окружающих усматривал в книгах нечто дурное, но еще года три назад я читал, как приговоренный, на ходу, во время еды, по ночам, часто жертвуя нормальным сном. Наверное, это было не очень правильно, но, когда я беру в руки хорошую книгу, я счастлив.

И когда я притащил Вестри, сестра за него вступилась…

Всегда радуется, когда у меня что-то получается.

Были и другие мелочи, незаметные и непонятные другим, и не все всегда мне в угоду. Хельга могла быть и насмешливой, и строгой, но я всегда знал: у меня есть сестра.

А я за Хельгу…

– Если бы не стоял выбор между судьбой хрониста и храмом Дода, тебя б ни за что со мной не отпустили. Мама была в ужасе, она до сих пор убеждена, что я не умею заботиться о детях. Когда ты родился, я не вставала к тебе по ночам, не слушала твой рев, не стирала пеленки. Мне просто давали поносить на руках деточку, которая мне улыбалась. Кукленок вошел во вредный возраст, когда за ребенком к тому же нужен глаз да глаз, а я училась в Университете. Потом получила замечательного мальчика десяти лет от роду. Раннвейг же… Ее я просто бросила. Да, из-за рождения дочери мне пришлось заканчивать курс в Университете экстерном. Да, нужно было поступать на службу, а прознатчику Палаты Истины сложно работать, имея на руках младенца. Но это все отговорки. Я знала и понимала все, когда выходила замуж и решалась завести ребенка. Я могла остаться в Къольхейме, пока Раннвейг не подрастет. Могла бы найти тихое место в нотариальной конторе. Но выбрала другое. Дело не в карьере. Я безумно любила Стига Листорга, а потом так же сильно его ненавидела. Раннвейг оказалась между моей любовью и ненавистью… Я хотела забыть. Не мужчину даже, а собственную глупость и наивность. И предала свою дочь. Надеюсь, что за это все же буду расплачиваться я, а не Раннвейг. Как я могу воспитывать ее? Я ничего не дала этой девочке, а значит, не в праве требовать от нее что-либо. Ребенка нужно рожать только тогда, когда уверена, что будешь любить его, несмотря ни на что. Брат, ты выспался? Не против, если я тоже вздремну?