Чтение онлайн

Дверь в комнату, где находилась Мария, была чуть приоткрыта, но звуков из помещения не было слышно. Койкан утомлённо вздохнул. Как сильно изменится ситуация, после того как будет проведен ритуал? Удильщик не знал. Он снял верхнюю одежду и, осторожно ступая по скрипучим ступеням, не спеша поднялся на второй этаж в свою скромно обставленную спальню.

— Принес для тебя небольшой подарок, — объявил мужчина и положил покупку возле аквариума. Грызуны чуть попискивали и вяло копошились внутри тесной картонной коробки. — Ведь завтра у тебя день рождения, милая.

Лаврак запалил фитиль, и щука, испугавшись, резко вильнула хвостом и разинула пасть, полную острых зубов. Золотая чешуя красиво заискрилась в свете зажжённой лампы, и муж позволил себе полюбоваться женой. Это было странно, до боли отвратительно, но мужчина ничего не мог с собой поделать. Он наклонился и посмотрел в чёрные глаза, желая уловить в них знакомый проблеск сознания. Рыба ткнулась в толстое стекло своей удлиненной мордой и застыла, как будто изучая Койкана в ответ. Сердце защемило. Дыхание сбилось. По лицу пробежала судорога, и Удильщик, не выдержав, отвел взгляд.

— Только будь аккуратнее, Анна, — он не спеша открыл коробку, взял мышь за тонкий розовый хвост и поднял её над аквариумом. — Чтобы не пришлось менять воду, как в тот раз.

Грызун обессиленно повис, двигаясь по инерции из стороны в сторону. Измученный духотой, он уже не издавал звуков и почти не шевелился. Щука осторожно высунулась из воды и послушно раскрыла пасть. Койкан опустил мышь прямо в щетинистую глотку, и рыба щёлкнула зубами, заставив Лаврака резко отдёрнуть руку.

— Умница, — похвалил Анну муж, после чего проделал то же самое со вторым грызуном.

Из открытых жабр в аквариум просочилось несколько капель крови, но они быстро исчезли, растворившись в чистой воде. Щука сделала круг и опустилась на дно, медленно шевеля прозрачными плавниками. Это означало, что рыба вдоволь насытилась и некоторое время будет занята перевариванием пищи.

— В следующий раз принесу лягушек, — пообещал он. — Знаю, их ты тоже любишь.

Лаврак уселся на стул и крепко задумался. Положил голову на руки и сквозь толстое стекло принялся разглядывать искрящиеся в полумраке чешуйки, пятнистый узор на продолговатом теле, сверкающие глаза-бусины. Он размышлял о предстоящем ритуале и боролся с порывом записать вопросы, которые хотел задать духу провидца, на листок бумаги. Сомнений не было: попытка увенчается успехом — он уже видел это в пророчестве. Чёрный Удильщик досадливо хмыкнул и нахмурил брови: цена за ответы была слишком высока, но мужчина давно смирился с будущим. Он открыл верхний ящик стола, достал из-под кипы бумаг маленький листок, сложенный пополам, и повертел его в руках. «Может быть, в этот раз я слишком легко согласился с тем, что события, которые являются в видениях, непременно должны остаться такими, какие есть?» — подумал Лаврак, разворачивая старую записку. «Правильно ли вмешиваться в будущее, пытаясь изменить ход событий? И зачем Создатель искушает нас принимать решения, идущие вразрез с его собственным замыслом?»

Койкан прикрыл невидящий глаз, отставил листок на расстояние вытянутой руки и пробежал глазами по выцветшему тексту: «Когда я вырасту, то хочу быть похожим на тебя, брат. Извини, что испортил твою любимую пластинку». Почерк был детским, неровным. Буквы плясали и налезали друг на друга. Мужчина грустно улыбнулся. Бережно провёл пальцами по сгибу, сложил листок, убрал обратно вглубь ящика, спрятав его под груду ненужных документов, и, погасив лампу, вышел из комнаты.

Аппель вернулся с улицы и, развалившись, уселся в кожаное кресло, принадлежащее Чёрному Удильщику. Увидев, как начальник спускается с лестницы, громила подскочил и шумно приземлился на диван, который стоял напротив. Сделал вид, что старательно разглядывает грязь, скопившуюся под ногтями, и театрально вздрогнул, заметив Койкана. Лаврак закатил глаза.

— Сибас не заходил, пока меня не было? — спросил он, подкидывая в камин пару внушительных поленьев. Ответа не последовало. Удильщик опустился на своё любимое место возле очага и потёр замёрзшие руки.

Аппель что-то пробормотал себе под нос, и мужчина вышел из себя:

— Мямля, твою мать! Сложно ответить на простой вопрос?! — гаркнул он на подчинённого.

Громила вжался в диван и виновато проскулил:

— Ваш брат выходил из подвала, когда я вернулся. — И попытался успокоить разъярённого начальника: — Ничего не пропало, клянусь. Я проверил — все составляющие на месте.

— Идиот! С чего бы Сибасу красть отрубленные пальцы, вырванный язык и глаза?! — рявкнул Удильщик. — Я велел тебе сидеть здесь, а не дымить вонючими папиросами на улице!

— Виноват, господин Лаврак, — Аппель опустил голову, словно провинившийся школьник, и начал разглядывать носки своих грязных ботинок.

Койкан решительно поднялся со своего места и замахнулся. Подчинённый дёрнулся в сторону, уворачиваясь от удара, которого не последовало.

— Если не можешь выполнять обычные поручения, иди и сторожи калитку, как вшивый пёс! — отчеканил главарь, опуская руку.

Громила, шаркая, засеменил в сторону выхода и, аккуратно прикрыв за собой дверь, исчез в прохладе наступающей ночи.

— Папа? — голос Марии звучал утробно, низко и совсем перестал быть похожим на девичий. — Папочка?

Лаврак сокрушенно закрыл глаза и глубоко вздохнул. Послышался плеск воды и булькающие стоны. Койкан поспешил к дочери и открыл дверь в комнату, где стоял сосуд перелома. В его глубине плавало мутирующее создание: глаза девочки вылезли из орбит, разъехались к вискам и поменяли цвет. Зрачок расширился и почернел. Челюсть выдалась вперёд, верхняя губа раздулась и повисла безобразным розовым лоскутом. Некогда густые вьющиеся волосы красивого золотого оттенка почти выпали, и на голове образовались крупные проплешины.

— Можно мне мышку? — облизываясь, басом проговорила Мария. — Я слышала, как они сладко пищали, папа.

Удильщик поджал губы, и на его скулах заходили желваки. Он подошел к сосуду и опустился перед дочерью на колени. Пригладил остатки светлых прядей, проведя рукой по голове ребенка, и убрал скопившуюся возле глаз белую слизь. Мария дёрнулась и зашипела: Койкан нечаянно задел недавно образовавшуюся, еще не совсем заметную чешую и сломал несколько маленьких прозрачных лепестков. Девочка раскрыла крупные жабры и, выпустив из них звук, напоминающий свист, погрузилась по шею в воду. Из груди отца вырвался непроизвольный стон.

— Мышку, — медленно повторила Мария, выпуская изо рта крупные пузыри. — Мышку!

Не боясь промокнуть, Лаврак перекинулся через борт и крепко обнял дочь, прижимая к себе мокрое исхудавшее тело.

— Конечно, можно. — Его голос сорвался, и он выпустил ребенка из рук. — Какая ты всё-таки у меня умница, милая.

Мужчина встал, поспешно вышел из комнаты, быстро поднялся на второй этаж, нащупал в темноте маленькую коробку и вернулся с ней в помещение, в котором пахло гниющей плотью, застоявшейся водой и горем. Удильщик взял одного грызуна и положил себе на ладонь: зверёк вяло поскрёб лапкой по загрубевшей коже. Его маленькие розовые ноздри раздулись, а тельце задрожало в такт биению крошечного сердца. Отец протянул руку и коснулся дряблых губ дочери. Мария принюхалась. Взвизгнула от радости, быстро погрузилась под воду и, резко вынырнув, полностью облепила обезображенным ртом ладонь мужчины. Лаврак осторожно вытащил руку из зубастой пасти: на его ладони осталась лишь густая смердящая слюна. Послышался хруст костей: девочка, чавкая, жевала долгожданное лакомство. По её подбородку струилась мышиная кровь. Алые капли медленно погружались на глубину и, растворяясь, меняли оттенок воды на бледно-розовый.

Лаврак схватился пальцами за кромку борта так сильно, что костяшки пальцев побелели. Прислонился лбом к стенкам сосуда и громко закричал, широко открывая рот.

Мария вздрогнула и ударила тонкими руками по мутной поверхности. Крупные брызги приземлились прямо на голову Лаврака, и волосы, намокнув, тут же почернели и прилипли к вискам. Животные инстинкты предупредили девочку о надвигающейся угрозе, и она мигом опустилась на дно. Замерла, выжидая, когда человек в костюме уйдет. Вода приглушила отчаянный вопль, и мысли устремились к единственному желанию: набрать в пасть густой и тёплой бордовой жидкости и уютно барахтаться в ней нескончаемую вечность.