Чтение онлайн

Глава 22

Смертельное безумие

Всю ночь Удильщик не смыкал глаз, размышляя о дне, когда солнце завершит цикл и погаснет. Пару раз Лаврак погружался в беспокойный сон и видел пугающий кошмар: темнота проникала сквозь щели и медлила, выжидающе роясь в углах комнаты. Живая, она тянула к нему безобразные крючковатые руки и, касаясь холодными пальцами немолодого лица, пыталась выдавить Койкану глаза. Мужчина конвульсивно дёрнулся, резко поднялся в кровати и схватился за сердце. Оно часто ухало в груди, отбивая сумасшедший ритм. От быстрой смены положения закружилась голова. Лаврак открыл глаза, и перед ним сразу же заплясали мелкие точки ускользающего сознания. Бросило в пот. Во рту пересохло. Он откинулся на подушки и больно ударился затылком об изголовье кровати. «И когда я успел стать таким неуклюжим и жалким?!» Ненависть к себе по-хозяйски уселась на уголок кровати и, махнув грузной ручищей, моментально отогнала отголоски ужасного сновидения вместе с приступом нахлынувшей паники. Мужчина оставил попытки заснуть, встал с кровати и, подойдя к окну, вгляделся в мрачное небо. Лунный диск стал бледным, как будто прозрачным, и казалось, что одно-единственное дуновение способно развеять его по ветру. «Сегодня», — Удильщик качнул головой в подтверждение своим мыслям. Прилив энергии мигом растёкся по телу, и по спине пробежали мурашки. Койкан выдохнул: «Хватит жевать скорбь!» Быстро оделся, кинул взгляд на Анну, которая по-прежнему лежала на дне аквариума, и вышел из спальни.

В доме было темно и холодно. Лаврак разжег в камине огонь, и тепло змеями поползло в комнаты. Он приоткрыл дверь и заглянул к дочери. Её маленький силуэт освещало слабое пламя лампадки: Мария сложила руки под впалую щёку и спала, погрузившись на дно сосуда. Мутная вода одеялом укрыла детское тело, и в глазах отца мелькнула искра. Ласковая, полная надежды, она окрепла и, разгоревшись, постепенно превратилась в пожар. Темнота скрывала кошмарные мутации, и девочка выглядела совсем как прежде.

Из соседней комнаты раздался чуть слышный шорох. Койкан насторожился и прислушался. Кто-то тихонько тронул Удильщика за плечо, и Лаврак, резко развернувшись, ухватил человека за шею и изо всех сил сдавил горло. Макрурус испуганно замахал руками и, желая что-то сказать, громко захрипел. Слюнявый пузырь вырвался изо рта, лопнул брызгами на подбородок. Лаврак грубо откинул подчинённого назад, и тот, не удержавшись, упал на пол. Начальник стремительно подлетел к недоумку и пригвоздил его к полу, надавив босой ногой на грудь. Неправильно сросшиеся пальцы безобразно изгибались: мизинец резко уходил вовнутрь, а верхняя фаланга большого имела неправильный угол и, скрючившись, пряталась под остальные пальцы. Послышался глухой хруст расправляющихся лопаток, и остатки воздуха со свистом вылетели из лёгких Макруруса. Лаврак пяткой чувствовал сильные и частые удары трусливого сердца.

— Какого ханоса ты творишь?! — громким шёпотом спросил Удильщик, разглядывая лицо подчинённого. Поняв, что Макрурус напуган, чертыхнулся и убрал ногу с его груди.

— Идиот, — констатировал он. — Я мог пристрелить тебя, будь у меня при себе оружие.

Макрурус, не вставая, отполз к дивану и прислонился спиной к мягкому сиденью. Потёр рукой шею и размял ладонью грудь.

— Извините, — выдавил он, тяжело дыша. — Не хотел напугать вас, господин.

Лаврак осторожно закрыл дверь в комнату, где находилась дочь, и, направляясь к креслу, спросил:

— Как ты здесь оказался?

— Аппель впустил, — не задумываясь, ответил мужчина. — Он спал на крыльце, когда я пришёл.

Удильщик потёр невидящий глаз и, недовольно прищёлкнув языком, бросил на Макруруса испепеляющий взгляд. Подчинённый нервничал.

— Что случилось? — поинтересовался Койкан и кивком велел ему подняться с пола.

Мужчина встал, неуверенно присел на краешек дивана и вытер вспотевшие ладони о брюки. Он знал, что начальник не любит, когда говорят не по делу, поэтому коротко изложил суть:

— В Заводи белые мурены обнаружили здоровенную рыбу. — Он раскинул руки, показывая её величину. — Она сломала борта и смердит на всю улицу Белых китов. Все в замешательстве — никто не видел такого раньше. Местного детектива от этого зрелища вывернуло прямо у всех на глазах. Новый инспектор, — Макрурус несколько раз щёлкнул пальцами, вспоминая имя, — кажется, его фамилия Хамс, отдал офицерам приказ составить подробное описание преследователя, которого очевидцы видели на месте происшествия.

— Что за инспектор? — Удильщик сдвинул брови к переносице, оставив без внимания главную новость. — Крыса Департамента? Надеюсь, у тебя хватило ума держаться подальше?

Подчинённый выдавил кривую улыбку и вяло махнул рукой:

— Можете не переживать, господин. На вид этот человек совершенно не представляет угрозы: в нём мало роста, он молчалив, имеет смешную привычку подниматься на носочки. И смотрит странно — наверное, тупой, — сделал вывод Макрурус.

Чёрный Удильщик подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло:

— А ты, на первый взгляд, умным кажешься, а на деле — обыкновенный ротан[1]. — Он покачал головой и задумчиво произнёс: — Инспектор, значит… Интересно.

Макрурус недолго наблюдал за начальником, ожидая дальнейших указаний, потом надул щёки и громко выпустил воздух. Койкан не обратил на него внимания. Он повернул голову к разгоревшемуся пламени и долго наблюдал за танцем оранжевых языков. Волна переживаний, накатившая на пустой песчаный берег его сознания, ласково облизнула маленький чёрный камешек мысли, и он заблестел в темноте, обнажая свою уродливую структуру. Глубоко закопанный, почти забытый, он засиял с новой силой, напоминая Лавраку о мерзости принятого когда-то решения. Оно незримо довлело над ним и, отравляя душу, нашептывало слова, уязвляющие немощную совесть: «Что сделал ты? Голос крови брата твоего взывает ко мне из земли, и отныне проклят ты». Предложения, падая с высоты, потянули за собой еще одно воспоминание. Перед Койканом тут же возник отец: он неустанно молился, и строчки из храмовой книги эхом разносились по дому, въедаясь в память его обитателей. Некогда сильный мужчина склонил голову перед ликом смерти и превратился в набожного старика, умоляющего о прощении своей души. Лаврак подумал, что становится похож на него. Иначе как объяснить смиренное принятие событий, уготованное коварной судьбой? Нет, он никогда не склонит голову перед неизбежностью и не станет таким, как отец.

— Слушай внимательно, — начал Удильщик, обращаясь к Макрурусу, — план меняется.

Подчинённый сосредоточенно посмотрел на начальника. Койкан немного подумал и отдал распоряжение:

— Передай Скату, чтобы весь день дежурил возле квартиры Сибаса и не выпускал его на улицу. Зубан и Налим пусть рассредоточатся по периметру и караулят оба входа в дом. Ты, — Удильщик указал узловатым пальцем на подчинённого, — останешься при мне и будешь выполнять простое поручение: стой возле двери в комнату Марии, пока меня не будет, ты понял?

Макрурус кивнул и без вопросов поспешил выйти на улицу, чтобы скорее передать новые указания своим товарищам.

В маленькую щелочку Сибас разглядел, как старший брат поднялся, размял ноги и подкинул в огонь пару поленьев. Врач бесшумно закрыл дверь и, забравшись в просторный шкаф, где висели платья племянницы, с силой растёр щёки. И тихо выругался, проклиная себя за то, что проспал нужный момент. Теперь оставалось только одно: ждать, когда Койкан покинет гостиную, чтобы осуществить задуманное. После того как Сибас обнаружил в подвале дома ёмкости с частями человеческих тел, он убедился в своей давней догадке: его брат сошел с ума так же, как их покойный отец. И, если не принять меры, Койкан повторит его ужасную судьбу: погубит тех, кого любит, а после умрёт сам.

Лаврак-младший не знал, кем в действительности является старший брат, поэтому сильно ошибался на его счёт. Всё было совсем наоборот: это безумие в страхе отползало перед Чёрным Удильщиком и предпочитало замереть в глубине своей тёмной норы, едва завидев статный силуэт. Его ум был чист, как вода из источника, и ясен, словно луч солнца.

В глубине платяного шкафа пахло деревом и пылью давно не ношенной одежды, но Сибас неожиданно уловил еще один аромат. Такой далекий, знакомый, благоухающий горячим песком и кружевной пеной, которую оставляет после себя прибой, — так пахла мама. Запах пощекотал нос, унося Лаврака в воспоминания. Теперь среди покачивающихся на вешалках нарядов сидел не успешный врач сорока лет, а испуганный четырнадцатилетний мальчишка.