Чтение онлайн

Впрочем, все, что происходило в гостиной, Сеничкин уже не видел и узнал из последующих пересказов. Прихватив бутылку сухого вина и бутылку петровской водки с соответствующей закуской, он сбежал от праздничного стола и заперся вместе с Марьяной в какой-то просторной кладовой. Там они расставили раскладную, предназначенную, очевидно, для нечиновных гостей койку, опорожнили две бутылки и забавлялись до шести утра, когда незаметно выскочили из усадьбы и весело добежали до электрички.

Сейчас в своем приблизительном и довольно абстрактном изложении Сеничкин опускал ненужные подробности и налегал на свою доброту и отзывчивость.

– Так что, видите, Инга, это оказалось сильнее меня. Через две недели мы расписались.

Он, понятно, не коснулся всех семейных перипетий, не обмолвился о скандале, который закатил ему отчим, почуявший нешуточную угрозу своей карьере. Мать тоже вышла из рамок и несколько раз всерьез напомнила аспиранту, что он полная свинья, что Василий Митрофанович ему душу отдал, нежил, как родного сына, а тот оказался неблагодарным пащенком. Тогда же были вспомянуты и на минуту вытащены на свет некоторые непубликующиеся детали биографии самой Ольги Витальевны и ее несчастного первого мужа, настоящего Алешкиного отца. Алексей Васильевич был напуган. Но новогодняя встреча уже состоялась. Как ни была провинциальна Светлана Филипченко, однако простить аспиранта, да еще при тихом улюлюканье подруг - она не могла. Сеничкиным оставалось признать Марьяну Фирсанову и выдать ее связь с Алешей за роковую любовь.

– Сама виновата, - сказал сын матери после примирения.
– Зачем машины не прислала?!

И тут Ольга Витальевна открылась, что от волнения перед встречей с Филипченками и их покровителями, она забыла сказать шоферу адрес Лешиного приятеля и в момент, когда все подняли бокалы, с последним ударом Спасских часов она вдруг села и охнула. Ей даже пришлось спешно вместо вина накапать зеленинских капель. Шофер же, Вадим Михайлович, несколько раз позвонив в дверь сеничкинской квартиры и не получив никакого ответа, с радостью поехал к себе домой.

6

– Вот вам вся моя история, - вздохнул Алексей Васильевич и широко открытыми глазами поглядел на молодую аспирантку.
– Постигаете?

– Вполне.

"И зачем он мне все это рассказывает? Пугает?" Инга посмотрела на свои маленькие квадратные часы. Было всего лишь четверть седьмого.

– Теперь вы все обо мне знаете, - сказал доцент.
– Принимаете меня такового?

– Я не экзаменатор, Алексей Васильевич.

– Да, конечно. Но вопрос ведь не стоит, принимать или не принимать.

– И тем более, я не Маяковский.

– Значит, боитесь моей жены?

– Бойтесь ее сами, - злобно отрезала Инга. Она чувствовала, что пьяна.
– "И плевать", - решила про себя. Ей хотелось все вокруг ломать, крушить, быть жестокой, грубой и одинокой.

– Инга, что с вами?
– оторвался от своих прекрасных воспоминаний Сеничкин.
– Сейчас пойдем, - сказал успокаивающе.
– Минуточку, - махнул официанту.
– Всего одну минуту. Вот, поглядите, - он вынул вместе с бумажником свернутые вчетверо листы писчей бумаги.
– Это я накидал что-то вроде конспекта, соображения с соответствующими цитатами.

– Спасибо, - выдавила она через душившие горло слезы.

"Господи, не могу на него глядеть! Это лицо. Эта прическа! Этот самовлюбленный голос. Ой, Господи. Что за идиотические мужчины. Один труженик секса, другой - полный нарцисс?" - кричала про себя Инга, опустив глаза в странички, исписанные тонким, очень аккуратным, почти писарским почерком.

"Да, труженик секса, - скривилась она, вспомнив, что именно так в минуту пьяного откровения назвал ее бывшего мужа Бороздыка.
– Но, конечно, это не он придумал. Где ему? Бездарность..."

Сеничкин расплатился с официантом и, осторожно подняв Ингу с кресла за острый локоть, вывел на лестницу, сошел с ней в гардероб, подал дубленку и распахнул двери. Музыка вместе с морозным ветром и прорезанной разноцветными гирляндами тьмой дыхнула им в лицо.

"Он думает, что я вдребезги, - решила Инга.
– Пусть думает. Мне безразлично."

На морозе ей стало легче. Мимо проносились уже не редкие, а частые, одни за другими, по двое, по трое - конькобежцы, по-видимому, беззаботные и счастливые, потому что сквозь звуки рыдающих журавлей (опять крутили ту же пластинку!) слышался их молодой, почти звериный гогот.

Инга и Сеничкин остановились возле ресторана в трех шагах от беговой дорожки. Конькобежная карусель все убыстряла бег. "Журавли" сменились другой, медленной "Я иду не по нашей земле", а конькобежцы всё летели, не в такт музыке закидывая ноги, догоняя других, ребята - девушек, девушки ребят, и смеялись всё звончей и безнаказанней. Вдруг появилась какая-то банда из пяти-шести подростков или молодых парней, которая, крутясь на пятачке против ресторана, начала сбивать пролетающих мимо девчонок и женщин. Некоторые пугались, замедляли бег, жались к обочине или просто прыгали в снежные сугробы, отделявшие каток от остального парка. Другие, сжимая кулаки, смело летели навстречу дрдросткам. Одна решительная девица, выставив левый конек, полоснула им по ноге растерявшегося хулигана, а сама, наддав, помчалась с аллеи к набережной, где было светлее, народу побольше и где медленно и важно катались по кругу в своих синих шинелях, ставшие от коньков удивительно высокими, милиционеры.

– Хотите на лед?
– спросил доцент.

– Нет, - но подумав, что ей как-то надо отделаться от Сеничкина, сколько могла безразлично добавила: - Покатайтесь. Мне все равно некогда.

Он робко глянул на нее, но не сдвинулся с места.

За снежным барьером, на ледяной аллее, банда, потеряв одного подростка (он, сидя на сугробе, засучив штанину, всхлипывая, тер ушибленную ногу), по-прежнему резвилась и задевала пролетающих девчонок. Одна женщина в красной стеганой (безусловно, импортной!) куртке, разогнавшись, быстро летела по льду. Лицо у нее было накрашенное, а глаза сощуренные, но не от страха (женщина держалась на коньках уверенно), а от близорукости, и, когда она пролетала мимо Инги и Сеничкина, кто-то из подростковой банды подставил ей ногу и она под смех парней гулко грохнулась на лед.

– Пойдемте, - быстро схватил Сеничкин Ингу. Она подумала, что доцент хочет поскорее уйти от этого безобразия, потому что стоять и глядеть, как буйствуют мальчишки, и не вмешиваться - неловко. Но тут женщина в куртке поднялась и, прихрамывая и морщась, подошла к сугробу, потерла снегом щеку, потом разогнулась, сощурилась и вдруг крикнула:

– Алеша! Алексей Васильевич!

– Ушиблись?
– отпустив Ингин локоть, подошел к женщине Сеничкин.

– Сослепу, - засмеялась конькобежица резким, неприятным, прокуренным, как почудилось Инге, голосом.
– Я Марьяну жду, а вовсе не вас! Или вы теперь за ней следите?

– Почему теперь?
– удивился доцент.
– Я случайно здесь.

– У нас с вашей благоверной дамский разговор, но она, как всегда, запаздывает.
– Женщина отогнула рукав куртки и поглядела на часы.
– Она, безусловно, у вас, Лешенька, красавица, но я ведь не мужчина, чтобы столько ждать.

– Да, - попытался засмеяться доцент.
– Не волнуйтесь. Придет.

– А я не волнуюсь. Я катаюсь, - хихикала женщина.
– Пусть теперь померзнет, пока я сделаю кружок. Мы с ней как раз условились у этой пивнушки, - женщина махнула перчаткой на серое здание ресторана.
– Хотите с нами?
– спросила с некоторым лукавством.