Чтение онлайн

– Доброе утро, Варвара Терентьевна!
– под бравурные звуки фортепьяно весело приветствовала она Ингину тетку.
– К нашему шалашу не желаете?

– Извините, - оставаясь в дверном проеме, буркнула тетка.
– Тебя, Инга, к телефону.

– Скажи, ушла.

– Ну, как знаешь... Спивайся себе на здоровье.

– Да вы что?!.
– подняла голос Полина, но Варвара Терентьевна уже закрыла дверь.

– Ох, и карга она у тебя, Ингушка!

– Есть слегка... Но зато добрая.

– Знаю. Если б злая - чего говорить? Со злой оборот короткий. Беда вся не от злых, а от добрых. Не отвяжешься...

– Пожалуй.

– Я тебе у сослуживицы устрою. А то у меня - они вам в дверь стучать будут.

– Да нет. Мне сейчас ни к чему...

– Холостуешь?

– Ага.

– А в пальтишечке?

– Да так... Ничего не было.

– Значит, порядочный. Самостоятельный. Так чего ж ревела?
– зевнула, глядя на тоненькую, загрустившую аспирантку.
– Хочешь в кино пойдем? Город какой-то...

– "Рим в одиннадцать часов". Наверно, хорошая картина. Пошла бы, да не могу. Зашиваюсь.

– Ты и так вон... Только, что розовая, а тоща, как в голодушку. На поправку надо. Каникулы зимние были, а ты в городе пропадала.

– У нас каникул нет. Это у студентов.

– Чудачка. Ты ж на службу не ходишь. Поехала себе в дом отдыха и сиди. Как получка - приедешь. Хочешь, устрою? У нас в завкоме сейчас путевок завались!

– Дорогие?

– Не дороже денег. Я тебе со скидкой проведу. На юг тебе или под Москву?

– Куда-нибудь поближе. Хоть на лыжах похожу... "И вправду, почему не уехать?
– решила про себя.
– Дома - не работа. В библиотеке - Бороздыка и Алеша. Нет, честное слово, самое время из Москвы сбежать."

– Хочешь в... ?
– спросила Полина.
– Там наш есть. И еще по Павелецкой есть один. И где-то еще есть. Автобусом ехать надо.

– Мне лучше, где поездом. По пятницам кафедра...
– сказала Инга, загадав, а вдруг Полина достанет в .... где недалеко служит лейтенант. Не так уж ей хотелось сейчас его видеть, но все-таки неплохо иметь про запас и технического лейтенанта, если окажется, что в доме отдыха смертная тоска.

16

Домашнего ареста оставалось еще четверо суток и лейтенант надеялся, что как-нибудь протянет их на койке, тихо и мирно дожидаясь высочайшего ответа из Кремля. Ему почему-то верилось, что юная женщина в башлыке принесет счастье. На розыгрыши государственных займов ставят невинных младенцев в пионерских галстучках и они вытаскивают номера из вертящихся барабанов. У них нет облигаций. Им совершенно безразлично, кто выиграет. Наверно, и аспирантке так. Что ей Курчев? Она просто сунула письмо в окошечко. Никакой заинтересованности.

Он лежал на койке и быстро глотал "Ярмарку тщеславия". Бекки Шарп была прелесть. Она обводила всех вокруг пальца и не больно смущалась, если ее тоже обжуливали. Конечно, она была прохвостка. Но - Бог мой!
– энергии у нее было на троих!

Курчев читал целый воскресный вечер и все утро понедельника до прихода врачихи Ирины Леонидовны.

– Не беспокойтесь. Я уже вышел из пике.

– Дышите, - приложила врачиха холодный стетоскоп к его спине.

Деликатный Федька Павлов ушел в заднюю комнату. Больше никого в домике не было.

– Вам лежать надо, Борис Кузьмич. И чтобы завтра ни на какие танцы... Завтра было 23-е февраля.

– Что вы? Я и так, без ангины, еле ногами двигаю. Не беспокойтесь. Вылежу. А у вас без меня дел хватает. Праздник.

– Ненавижу праздники, - вздохнула Ирина Леонидовна.

– Потом хуже?..
– сбавив голос, спросил лейтенант.

– Угу.

– А отсюда нельзя..?
– прочертил Курчев в воздухе пальцем, намекая на перевод в другой полк.

– Не нам.

Она сидела на стуле возле кровати - полная, черноволосая, большеглазая, - и Курчеву очень хотелось ее пожалеть и утешить, хотя бы за одно то, что она тут всем чужая, даже больше чужая, чем он.

– Да... Ваш супруг не карьерист. Другой бы, ловкач какой-нибудь...

– Не надо, - опустила ресницы врачиха.

– Я не хотел...

– Я все поняла. Спасибо, Борис Кузьмич. Вы только подольше не поднимайтесь.

– Я же арестован. Счастливо.

Она поднялась, взяла брошенное на Гришкину пустую койку черное суконное пальто с седоватым лисьим воротником и накинула его поверх чистого, явно не казенного, обтягивающего ее полную фигуру халата.

– Простудитесь, - сказал Борис.

Она покачала головой, а он, приткнувшись к окну, смотрел, как она, опустив голову, спускается по улице. Не по моде короткое пальто накинуто на плечи и от этого видны длинные худые ноги.

– Страдает, - присвистнул Федька, вылезая из секачевской комнатенки.

Курчев не ответил. Он снова вспомнил, что кто-то рылся в его тумбочке, ворошил реферат, о котором двоюродный Алешка сказал, что он попахивает большим керосином.

17

По субботам Георгий Ильич Крапивников в журнале не бывал, и Инга, отпечатав на курчевской машинке короткую записку и приложив к первому экземпляру реферата забытый Бороздыкой импортный блокнот, смело отвезла все это хозяйство в редакцию. Сидевшая в пустом холле секретарша Серафима Львовна узнала Ингу и попыталась с ней разговориться. Просила присесть подождать. Сегодня как будто обещали верстку, и Георгий Ильич грозился быть с минуты на минуту. Инга еле отвязалась от этой назойливой, хотя и вежливой женщины, которой хотелось выведать у аспирантки, как та переживает разъезд с Крапивниковым.

В эту субботу снег сверкал по-праздничному. Впереди было ровно двадцать четыре дня лыж, покоя, ничегонеделанья, а если и ничегонеделанье вдруг надоест, можно захватить с собой толстых тетрадок в клетку и писать на них следующую главу (а эту - потом докорябаем!). Главное, будут сплошные - лес, снег, тишина, никаких Сеничкиных и Бороздык, никакой тетки Вавы, которая даже вчера не удержалась и после ухода соседки стала кряхтеть:

– Ну что у тебя общего с этой шантрапой? Хочешь стать такой же неразборчивой и пьющей?

– Она - народ, - отрезала Инга.
– Она народ, а мы, по-моему, вышли из народа или во всяком случае из народников...

– Пить с утра?
– не унялась тетка.

Инга, не ответив, пошла в материнскую комнату и объявила, обрывая сонату, что едет в дом отдыха. Мать подняла руки, сначала не поняла. Пальцы у нее дрожали и она положила их на пюпитр.

– Да, да... Конечно, конечно, девочка! Как же мы не додумались?! Ты вся извелась.

– Это я виновата, - повторила Татьяна Федоровна через минуту, захлопывая крышку инструмента и на бегу одеваясь. По рассеянности она хотела бежать в магазин за продуктами, забывая, что Инга командируется не в несытую провинцию, а в подмосковный дом отдыха с трех- или даже четырехразовой кормежкой.

В воскресенье утром, выйдя из электрички в районном городке, Инга прошла с нетяжелым чемоданом и лыжами два километра вдоль шоссе. Снег неподвижно лежал на елях, словно его приклеили к лапам и веткам. Ветра не было. Машины по воскресной магистрали пролетали редко, да и сам дом отдыха стоял в глубине, в трехстах метрах от шоссе. Лес начинался от самой калитки и конца ему не было. Дежурная сказала, что в одну сторону он тянется до Казани, а в другую - до Архангельска.

"Красота какая! И он еще жалуется",- подумала Инга о техническом лейтенанте, который где-то здесь служил, не ценя ни снега, ни леса, и изо всех сил рвался в Москву.