Чтение онлайн

– Духом кассовой бойбы.

– Христопродавец, - повторил Бороздыка.

– Какая тебя сегодня муха укусила?
– удивился хозяин.
– Славянофилы, Ига, хорошие люди, но и западники тоже.

– Нищие духом!
– Игорь Александрович пытался себя взвинтить.

– Да. Дон-Кихот бый написан в Суздайе.

– Ига, сбавьте пены и найдите себе какую-нибудь женщину, а то ваша озабоченность из всех дыр лезет, - не выдержала Марьяна. Она на дух не переносила Бороздыку.

– Уже нашел. Повернулся, так сказать, к востоку, - усмехнулся Серж.

– Я бы поговорил с тобой, - насупился Бороздыка, вытащил из кучи сваленных пальто свое демисезонное и вдруг, повернувшись к Курчеву, точно был его начальством или научным руководителем, повелительным голосом спросил: - Вы идете, лейтенант?

– Иду, - от неожиданности Курчев тоже взял шинель.

– Куда?
– обняла его Марьяна.
– Уже в Тьмутаракань?

– Да нет. Я сегодня в "коробку". Твоя свекруха меня шуганула.

– Денег попросил?
– вызвав злобный взгляд доцента, усмехнулась она. Не надейся. Это министр так... расчувствовался...

– Брось язвить, - сказал жене доцент.

– Нет, не денег, - улыбнулся лейтенант.
– Просто мы выпили по поводу послезавтрашней смерти.

– Каждый за свое?
– полюбопытствовала Татьяна.

– Примерно.
– Курчеву не хотелось порочить родственника. Он уже насовывал на себя шинель и торопился в "коробку". Времени было половина одиннадцатого.

– Заходите завтра, - сказал Крапивников.
– Сегодня у меня шумно. Поговорить не удалось.

– Завтра - вряд ли. Завтра у меня многое решается, - ответил Борис.

– Что у тебя?
– спросил доцент. Он примостился у печки, где прежде сидел художник.

– Прошение написал.

– Эх, не так действуете, лейтенант, - улыбнулся Крапивников. Пропадет рапорт. Застрянет в нашей бюрмашине. В таких вопросах лучше на собственные силы рассчитывать. Мне лично известно около четырехсот честных способов демобилизации.

– Ну, завел!
– скривился Бороздыка. Он уже стоял в дверях.

– Ничего, подождешь. Дай поучу молодого человека. Вы, Борис Кузьмич, холостой, так что для вас все подходит. Вот, скажем, способ первый. Вы пишете командиру вашей части: я, такой-то, возмущенный наглым разбоем французских колонизаторов, проливающих мужественную кровь вьетнамского народа, призываю всех офицеров нашего полка отдать в фонд сражающегося Вьетнама шесть месячных окладов.

– Браво, - сказал Серж.
– Кащенко обеспечено.

– Да, не годится, - вздохнула Марьяна. Доцент молчал, словно его здесь не было.

– А без Кащенко ничего не выйдет, - улыбнулся Крапивников, несколько обескураженный слабостью произведенного эффекта.
– Все четыреста способов через это учреждение. Без того - служить двадцать пять, как при Николае Палыче.

– А чего-нибудь другого нет?
– спросил Курчев.

– Есть. Но тут вам придется ждать праздников, поскольку на послезавтра торжества не намечены. А вот перед первым мая вы приходите в зал, садитесь в первом ряду и поднимаете портреты Ленина и Сталина. Когда вас вызывают в "Смерш", вы с невинным видом отвечаете, что вас давно уже берет досада, почему это президиум сидит спиной к портретам. Вам жалко президиум и хотите, чтобы он тоже посмотрел на них.

– Ну, это уже не Кащенко, а Казань, - печально вздохнул Серж.

– Спасибо. Только меня уже и без того вызывают, - сказал Курчев.
– Я написал Маленкову.

– Тогда понятно, - вздрогнул доцент, вспомнив, как ждал Ингу у Кутафьей башни.

– Что тебе, Лешенька, понятно?
– не удержалась Марьяна.
– Ты просто ему завидуешь. Знаете, - она, как в переплясе, развела руками, приглашая всех участвовать в изобличении мужа.
– Смешно, но мой бывший супруг завидует Борьке. А, Алешенька?!

– Завидую, завидую.

– И не соглашайся, будто я дура. И так все видят. У Борьки - слог, у Борьки собственное соображение. А у тебя одни цитаты, а то, что между ними, такое дубовое, будто боишься, что развалится. Дуборез ты, Лешенька.

– Амплуа четвертое: Марьяна Сергеевна в роли государственного обвинителя, - раздраженно сказал доцент.
– Идем, - кинул он Курчеву.
– Мать уже успокоилась и спит давно.

– У меня переночует, - сказал Бороздыка требовательно и строго, словно ему поручено было оберегать лейтенанта.

– Пойдемте, - согласился Борис.
– А ты, Лешка, с ней не разводись. Видишь, какая она красивая.

– Не беги, Борька, поцелую, - крикнула Марьяна, но Курчев с Бороздыкой уже были в коридоре.

22

К ночи опять завернуло холодом и Курчеву, несмотря на выпитое, в узкой шинелишке было зябковато. Бороздыка тоже дрожал в своем пальтеце, и поначалу они молчали.

"Надо идти в 'коробку'. Чего я поперся за ним?
– думал Борис. Небось, какая-нибудь халупа. Не приткнешься".

– Может, подъедем?
– сказал вслух.

– Дойдем.

– До вокзалов?
– удивился Борис.

– Почему - вокзалов? Ближе.

– Я вас там сегодня видел.

– Это я от женщины шел.

– Поздновато однако, - пошутил Борис.

– Так уж получилось, - скромно засмеялся Бороздыка.
– Но вот сегодня у меня ночь свободная. Заварим кофейку и поговорим.

По поводу кофе у Курчева не было определенных воззрений. Он знал, что кофе по-турецки принято заказывать в ресторанах в конце выпивона, но можно также обойтись мороженым или гляссе. Кроме того, он помнил, что черным кофе баловались Кларка и Марьяна на юге, утверждая, что без него у них болят головы.

– У Юрки милый дом, но компании зачастую отвратительны. Как вам понравилась эта кривляка? А муж у нее - прямо жук на палочке. Новоиспеченный гений. Пробивной и дошлый, но ни славы пока, ни денег. Все накануне. Но скоро будет праздник на его проспекте.

– Талантлив?

– Нет. Такой прозападно-еврейский вариант. Сейчас для них самое время. Космополитизм снова попер.

– Вы серьезно?

– Вполне. Русскому человеку сейчас очень плохо.

– Чем? Я думал, плохо евреям. У нас после училища их в самые дыры распихали, а под Москву - никого.

– Шутите!
– сказал Бороздыка.
– Да что там! Русскому человеку уже тридцать семь лет плохо. Со станции Дно, когда отрекся.

– Так ведь он немец был, - сказал Курчев.

– Все это ерунда, - помрачнел Игорь Александрович.
– Бульварщины, дорогой вы мой, начитались. Какой там немец? Самый разнесчастный русский человек.

– Чудно! А как же "тюрьма народов"?

– Никак. Не было тюрьмы. Было государство. В чем-то даже прекрасное государство. С реформы 61-го - просто великолепное государство. Гласный суд. Земство. И на те! Чернышевский - к топору!.. А евреи и всякое польское отребье - за бомбы. Кстати, Ингин двоюродный дедушка тоже вложил лепту: в Освободителя метнул.