Чтение онлайн

– Согласен. А вы свободны?

– Да. Что-что, а свобода у меня совершенно моя, как сказал бы Федор Михайлович. Вот этого я ни на что не променяю. Ни на красивую мебель, ни на красивую женщину для мебели.

"Это он про Ингу", - подумал Курчев, чувствуя, что разговор об аспирантке состоится.

– Я свободен, хотя и загнан. Я свободен, но я как кладбище. В этом столе, - он показал на сковороду, - и вот здесь, - осторожно похлопал себя по лбу, - столько похоронено, столько начато и не завершено, что хватило бы на три Оксфорда и две Сорбонны.

– Почему так?
– лениво спросил Курчев, ожидая, скоро ли разговор повернется к реферату или к аспирантке.

– Почему? Вы же не младенец. Сами понимаете, что сейчас ничего не опубликуешь. Все перекрыто. Даже стараться нечего.

– Старались?

– Нет. Я выше этого. Просить, умолять, к тому же корежить свои мысли нет! Увольте! Мне - либо все, либо - ничего.

– Дайте почитать, - сказал Борис.

– Не могу, молодой человек. Это для себя. Я не тщеславен.

– Но мне действительно интересно.

– Перетоскуете, - усмехнулся хозяин, явно стараясь избежать продолжения разговора.
– Я не тщеславен. Чужие мнения меня не интересуют. Раз нельзя публиковать и нести разум в народ, то и писать нечего. Что толку от вашего реферата, лейтенант, если это не напечатают и дальше Крапивникова его и показывать небезопасно?

– Да, вроде так, - кивнул Курчев и вдруг, вспомнив, что часть третьего экземпляра куда-то исчезла, сказал с вызовом:

– Но пока я не написал, откуда мне знать, можно это напечатать или нельзя? Знаете, как в армии: откуда ты знаешь, что приказ невыполним, если ты его выполнить не пытался?

– Софистика. Софистика, демагогия и прочее. Читайте лучше Леонтьева, Бердяева, и никакая аспирантура вам не нужна. И оставайтесь в армии. Шинель вас прикроет. На хлеб зарабатывать вам не надо. А мысли ваши всегда при вас. Маршировать их никто не заставит.

– Да, как будто оно так, - согласился лейтенант.
– Только офицер из меня, как из дерьма пуля. Нет, я демобилизуюсь. Квартира своя светит. Недалеко отсюда.

– Женитесь?

– Нет. А вы?

– Видимо, к тому идет. Не хочется, конечно. Но, с другой стороны, удивительное существо. Такой самоотверженности больше не встретишь.

– Простая русская душа, - с невинным видом поддакнул Курчев, помня, что у Крапив-никова невесту называли "татарским игом".

– Что значит - русская?!
– взвился Игорь Александрович.
– Я говорю о духе, о душе, а полового шовинизма во мне ни капли. И кроме того, если хотите, татары спасли Россию.

– Вот как!
– полюбопытствовал Курчев. Он сидел у письменного стола и правую щеку припекала полуторастосвечовая лишенная абажура лампа.

– Да, не удивляйтесь. Если бы не татары, мы превратились бы в безъязыких белорусов. Нас бы онемечили германские ордена. А татар мы растворили в себе. Да и иго, собственно, не было игом. Церкви трудились. Татары в наши дела не лезли. А посмотрите, что сделали немцы с Литвой и Белой Русью? Это же немые народы. Ни культуры, ничего...

– Белорусы здорово партизанили. Да и литовцы по-своему дрались неплохо. Недаром столько в Сибири очутилось...

– Вы опять, лейтенант, не о том. Вы слишком прямолинейны.

– Возможно. Только война - дело прямолинейное, - опять уколол Бороздыку, поскольку тот, как понял Курчев, войны не нюхал.
– Выходит, татары нас от немцев защитили. А почему мы сами от татар не защищались? Нас-то больше было? А? Где же ваша церковь была?

– Татары помогли сохранить русский дух. Через тернии к звездам! Слышали?

– Да. А со звезд нас стащили шестидесятники? Так я вас понял?

– Приблизительно. Через муки ига мы обрели национальную идею. Мы были духовнее татар. Татары нам не были страшны. А немцы...

– Были духовнее нас, - подсказал Курчев.

– Не так прямо! Не так быстро, молодой человек. Новгород не уступал Ганзе.

– Так чего ж было бояться? Тем более, что псы-рыцари скоро дуба дали. Впрочем, я спорить с вами не берусь. Вон вы сколько прочли!
– он обвел рукой стеллажи и книги, наваленные на полу и подоконнике.
– А я все, чего помню, один стишок Алексея Толстого: "Надели шаровары, поехали на Русь." Только духа, наверно, особого не было, если он должен был заявиться через рабство.

– Междоусобицы всюду были.

– Но у нас этого добра даже чересчур. Князья монголам нас прокакали. Потому бы я на месте дворян заткнулся и скрывал свое происхождение. Если кто и погубил Россию, так только они. И когда-то, и недавно.

– Лейтенант, я извиняю людские комплексы, но все-таки они унижают личность, - важно и благодушно, видимо, подражая какому-то мхатовскому актеру, ответил хозяин.
– Дворяне были единственным светом в русской тьме. Дворяне, а не купцы. Спросите детей. Все они мечтают быть д'Артаньянами и Атосами. Все поклоняются королям и князьям. Вальтер Скотту, а не Гайдару. Жажда благородства - первая потребность чистой души. И вы сами мечтали родиться знатным.

– Нет, - соврал Борис.
– Я не Павлик Морозов, но и дворянство для меня - тьфу.

– Что же для вас не тьф-у?

– Не знаю. Если бы не стеснялся, сказал бы - истина. Но истина не может быть целью. Истина изначальна.

– Ничего, ничего, лейтенант, - подбодрил Игорь Александрович. Кое-чего вы все-таки добились. Вы мне нравитесь. Если человек ощущает свою бездуховность, то он уже как-то духовен. Вы молодец.

– А если импотент ощущает свою импотентность, он уже не импотент? передразнил Борис и сам же рассмеялся.

– Вот мы и подошли к женщинам, - обрадовался Бороздыка, позволив себе легкий смешок.

– Тут я не мастак. Тут у меня далеко не полное собрание неудач. Как говорится в полку, набор колунов на шее.

– От Инги тоже экземпляр?
– не удержался Бороздыка.

– Нет. Я ее видел-то всего раз. А вот Крапивников...

Он смешался, но тут же сказал:

– А Крапивников был бы лихим попом. Девок, сразу видно, у него до чёрта.

– Да. И кокнули бы его, как в стишке. Помните?

На заборе про актрис

Интересно пишут.

Ну-ка, батя, становись,

Почитай афишу!

– Чудно, - засмеялся Курчев.
– Прямо, как в цыганском хоре:

Эх, раз, еще раз

Почитай афишу...
– пропел хрипловатым от коньяка голосом.

– Ничего себе смех!.. Или вам приходилось?..
– вскинул кучерявую голову Бороздыка.

– Чего?
– нахмурился лейтенант и тут же понял.
– Нет, я никого... Только однажды саданул в воздух, когда самосуд разнимал.