Чтение онлайн

"Хорошо, что успела сдержаться. Шиш ему плакать буду! Сволочь! Ведь нарочно, нарочно!.. С оттяжкой, как гестаповец. Дрянь, - ругалась она шепотом, стоя у задних дверей.
– Как плетется троллейбус. Нет, я не выдержу. Гад. С оттяжкой... Так медленно, медленно оттягивал, чтобы сразу отпустить и сюда мне, - вдавила варежкой в середину груди.
– Нет, не могу. Еле плетется..."

– Выходите, девушка, через переднюю, - обернулась кондукторша.

– Простите, мне плохо, - Инга выскочила на тротуар.

"Его счастье, что живет на пятом этаже, а то бы я ему все стекла выбила, - подумала, сворачивая со Сретенки в переулок.
– Брось, брось, одернула себя.
– Чего ты хочешь? Они муж и жена. Жена уходит, муж бежит за ней и возвращает. Твой муж тебя не возвратил. Его из психбольницы не выпускали. Но какое это имеет значение?.. Ты своему мужу не нужна, а она своему - нужна. Последняя попытка... Медовый месяц... Гад ползучий! Монастыри, храмы. Полное запустение... Показала бы тебе запустение... Ну, ну, держись, - пыталась взять себя в руки.
– Держись и не распускайся. Какое тебе дело, если кто-то кого-то бросил, а кто-то кого-то догнал и воротил?! Тебе ни до кого нету дела. Иди домой и садись за главу. У тебя есть машинка и печатай свою работу. Печатай главу, пока не отняли машинку. У тебя все отняли - молодость, любовь, любимого - и оставили только машинку... Как красиво!
– снова перебила себя.
– Как красиво! Ты еще зареви, что тебя бросили предки и поехали развлекаться в Кисловодск.
– Она как раз проходила мимо дома Бороздыки, в окно которого минуту назад собиралась запустить булыжником.
– Любовь. Любимого... Ничего у тебя не было и нету. Ты - нищая. Нищая и нищая. Любимого?! Тебе дали его на подержание, напрокат. Как машинку фирмы "гермес-бэби". Дали, потому что был не нужен. На подержание. Тоже слово. От корня подержанный. Все мы подержанные. Как говорят, "бэу", бывшие в употреблении. Вы, Инга Антоновна, тоже "бэу". Точнее недо-"бэу". Недоупотребили вас, вот вы и мечетесь. Вам угодно смазливого доцента? А ему вас не угодно. Ему нужны дом и жена, и на стороне красивая любовь без постели. Ему надоели сложности. Он сытый мужчина. Ему нужна бесплотная красота. Красота и возвышенность. А я не хочу возвышенности. Я хочу самого грубого, самого живого. Я надерусь водки и бери меня все равно кто. Все равно. Я закрою глаза и бери меня, кто хочет, потому что я надерусь водки".

Она, покачиваясь, словно пьяная, перешла опустевшее уже Садовое кольцо и свернула со Спасской в свой Докучаев. До чего он был сейчас тих, печален и безрадостен. Казалось, в него никогда не заходила весна. Он был именно такой ей по плечу и по душе, словно он и она были сотворены в один день.

Инга хлопнула дверью парадного и поднялась по темной, старой, как раз такой, какая должна быть в настоящем доме, лестнице на свой третий этаж и так же тихо, как днем, отворила дверь. Тетка Вава лежала на кушетке, примостив шахматную доску на круглый материнский табурет. По-видимому, у нее всерьез болело сердце.

– Тебе два раза звонили. Один и тот же голос, - сказала Вава, даже не пытаясь подняться с узкого ложа.
– Я ответила, что ты скоро будешь.

3

Телеграмму от Елизаветы передали по телефону вечером в среду. Курчев, сидя в "овоще-хранилище", написал рапорт и протянул майору Чашину. Тот оторвался от соседнего осцилло-графа и удивленно хмыкнул:

– Ну, вот. Только я вас расхвалить хотел, а вы - в отпуск. Не сезон сейчас.

– Квартира горит, товарищ майор.

– Залетаев, - крикнул Чашин в коридор летчику.
– Пошлите солдата в штаб, а то лейтенант вибрирует - развертка вон куда поползла!
– кивнул на осциллограф Бориса, где импульсы прыгали, как бешеные.
– Идите, Курчев. Все равно с этой минуты из вас работник, как ... В общем, замнем для ясности.

– Слушаюсь, - благодарно улыбнулся лейтенант.

– Идешь?
– спросил летчика.

– Можно, - невесело кивнул тот.
– Ладно. Сам рапорт передам, - сказал Залетаев солдату и вышел вслед за Борисом.

На бетонке было морозно, но даже сейчас, в темноте и на ветру, чувствовалось, что с зимой - всё, что она демобилизована и лишь последние дни качает права, как сверхсрочник, с которым не продлили договора.

– Федька без тебя пропадет, - сказал Залетаев.

– Выкрутится, - отмахнулся Борис. Ему не хотелось думать сейчас о печальном и постороннем. Только бы Ращупкин подписал!..

– Пропадет, - повторил летчик.
– Ты ему скажи, пусть хоть жмет на технику. Комиссуют - на завод устроится.

– Скажу. Только бы подписал...

Только что сменился суточный наряд, и из кабинета Ращупкина вышли два младших лейтенанта-огневика, оба с наганами и один с красной повязкой.

– Разрешите, товарищ подполковник, - толкнул дверь Залетаев.

– К фину иди, - усмехнулся, возвращаясь через минуту.

– А меня звал?
– удивился Курчев, который волновался, как перед дверью дантиста.

– На хрен ты ему?

Тут же распахнулась дверь, и огромный Ращупкин в шинели и шапке вырос в коридоре. Залетаев посторонился и козырнул командиру полка, а Курчев, не выдержав распиравшей его радости, побагровел и выдохнул:

– Спасибо, товарищ подполковник.

– В армии, лейтенант, младшие по званию не благодарят, - презрительно, будто сплевывая, бросил на ходу Ращупкин.

Вечер обошелся без бутылки, потому что Лешка-военторг, прихватив сопровождающим оклемавшегося Федьку Павлова, отбыл за продуктами в Москву. Летчик ушел к буфетчице, и Борис, воротясь в финский домик, думал уже завалиться и дать храпака (благо в соседней комнатенке сладко посапывал Секачёв), но, чувствуя, что от мгновенного поворота судьбы сразу заснуть не удастся, потоптавшись в комнате и нервно помешав угли в топке, выскочил, не надевая шинели, к монтажницам.

Ветер разгулялся и фонарь у забора раскачивался, как взбесившийся маятник. По улице вверх от КПП споро шагал стройный офицер, и Курчев, угадав в нем Морева, быстро перескочил улицу и через участок майора Чашина прошел к домику монтажниц.

– Бегство - и нечего врать, - сказал вслух.
– Бежишь и неохота тебе вовсе бороться за общее или частичное благо. И справедливость ты видал в гробу и в тапочках.

– А пальба вверх?
– перебил себя, скользя накатанной ледяной дорожкой, по которой утром со смехом съезжали обитательницы девчачьего домика.

– Пальба ни при чем. Пальба - естественная реакция на хамство и мордобой. А вообще тебе на всех наплевать. Ты лентяй и этот, как его... в общем - себялюбец.

– Я хочу объяснить мир, - снова перебил себя.

– Я хочу объяснить, что к чему, где свобода, а где необходимость.

– Не строй из себя ученого!..

– Да, ученого. Дело ученого объяснить, что к чему, так, чтобы все поняли.

– А неуча - переделать?

– Нет. Если неуч начнет переделывать, то опять - двадцать пять. Мочало - сначала. И вообще, не придирайся к слову. Дело ученого, чтоб вовсе не было неучей. Вот как, - обрадовался, будто впрямь нашел ответ, если не на все, то хоть на часть вечных вопросов.

– И многих ты обучил?
– не унимался в нем второй, злобный и саркастический Курчев, тот, что всегда выбирал неподходящее время и с охотой мотал душу и нервы.

– Сколько мог, столько мог, и не приставай, - буркнул Борис, вытирая в сенях ноги о большую новую тряпку.

В проходной комнате три младших огневика и пятеро монтажниц пили чай с круглыми черными коржиками.

– Не запылился, - присвистнула Сонька-перестарка, отрывая накрашенные губы от блюдца. Она сидела на койке рядом с только что сменившимся с дежурства младшим лейтенантом и явно имела на него виды. Второй "микромайор" сидел на койке рядом с длинной, сухой, очень некрасивой инженершей Томилиной и говорил с ней о децибелах. На краткосрочные шестимесячные курсы, которые окончил этот младший лейтенант, принимали сержантов с восемью классами, и, по-видимому, он весьма смутно представлял себе даже логарифмы. Но час назад он принял известное количество водки и поэтому давил на науку.

Замученной инженерше он был явно ни к чему, но она не знала, как отцепиться от пьяного огневика, и из деликатности чертила на бумажке какие-то не нужные ни ему, ни ей линии и цифры.

– Можно, Александра Фаддеевна?
– спросил Курчев, садясь на ее койку. Децибелы - по-английски блохи, - прищурился на огневика.
– А при женщинах о блохах не говорят.

– Он шутит, - сказала инженерша.

– Шути, знаешь где!
– обозлился огневик.

– Знаю, знаю. А ты не вы... не выпендривайся. На фиг тебе децибелы?