Чтение онлайн

– Восемьдесят, - сказала жена, открывая четыре бородатых карты.

– Везет, - усмехнулся доцент.
– Впрочем, у тебя их больше было.

– Все мои. И твоя тоже здесь, - показала на пухленькую бубновую даму, нисколько не похожую на Ингу.

– Она - червовая.

– Ах, да. Я забыла. Моя сводная сестра.

– Могла бы не напоминать...

– Ох, простите, Алексей Васильевич. Простите. Вечно я вам наступаю на святые мозоли. Но, к сожалению, мы с Ингой Антоновной сестры. Не сводные, не единоутробные, а однофалли...

– Хорошо, хорошо. Если тебе так угодно. Никто у тебя не отнимает твоего остроумия. Только уж очень попахивает отделением милиции.

– Ну и что? Я из отделения милиции. Ты нашел меня в отделении.

– Ты меня нашла.

– Хорошо, хорошо. Мы нашли друг друга. Твоя милиция тебя подстерегла. Чего ты еще хочешь? Я милицейская шлюха, а ты розовый философ, доцент, влюбленный в мисс Седли? Так? Ничего у тебя не выйдет, Лешенька. Борька на ней женится. Она для Борьки.

– Ради Бога...

– Какое благородство! Господи, какое благородство! Родон Кроули, джентльмен от мальтузианства... Простите, от антимальтузианства! Или нет, я уже заговариваюсь. Новоиспеченный славянофил Алексей Сретенский уходит от порочной жены! Голубица, гряди! Во втором браке надевают фату?

"Чёрт ее знает, что такое, - снова усмехнулся доцент.
– Вот рентгеноскопия!"

– Еще три сорок припиши. Может быть, я передумаю и сниму себе комнату. Три сорок и два двадцать - пять шестьдесят. Мало. Даже на день не снимешь. Плохо проигрываешь, Алешенька, - сказала, тасуя карты.

– Квартира - это твой козырь, - помрачнел доцент.
– Но каждый раз козырять - неблагородно.

– Простите и не казнитесь. Я поселюсь здесь.

– Женька будет счастлива, - кивнул муж в сторону соседней комнаты, куда они вытеснили Марьянину сестру.
– Я бы мог тебе помочь подыскать...

– Отступное? Родон Кроули предлагает Ребекке отступного. Извините, ваше преосвященство, дворяне взяток не берут.

– Ты? Ты дворянка? Господи, уморила!

– А ты думал? Станцию Фирсановку слышал?

– Родовое поместье?

– Бог его знает. Может, родовое, а может, на барщине там вкалывали. Надо отца спросить. Я как-то не интересовалась.

– Вот всегда у нас так, - вздохнул доцент, радуясь возможности перейти от препирательств к какому-то общему разговору.
– Родства не помним. На предков плюем. Ты смеешься, а может, у тебя действительно благородная фамилия?!

– А чего в ней благородного? Я за пятнадцать рублей ее сменила. И плевать тебе на мою благородную фамилию и на свою - тоже.

– Я еще ее верну.

– Ох, испугал! Мамочку пугай, а я пуганая.

– Ничего ты не понимаешь. Думаешь, донкихотство какое-нибудь? Ничего подобного! Я не Дон-Кихот.

– О, конечно. Тут я с вами целиком и полностью. "В наш век, когда все дороги ведут..."

– Заткнись!

– Ого...!

– Ну, прости. С тобой говорить невозможно. Да, вчера было "в наш век", а завтра, вернее, послезавтра или после-послезавтра уже не будет "в наш век". Другой будет век. Ты же умная баба.

– Благодарю.

– Не за что. Ты - умная, Марьянка, и должна понять: ничего не стоит, все движется.

– Диалектика.

– Хотя бы, - поморщился доцент.
– Эксперимент не получился. Отец родной уже чувствовал и, когда приперло, вспомнил и Ивана Грозного, и Донского, и синод открыл...

– Понимаю...

– Ну, вот. Чего ж ерепенишься? Государство есть государство, и без этих, ну, в общем, - балок... (он хотел сказать по Бороздыке - крепей, - но забыл это слово) не обойдется. Если балка - дрянь, то менять надо, а то все поплывет.

– И что же - благородные фамилии нужны?

– И они тоже. Якобинского дворянства не получилось.

– Ой ли?

– Да, не получилось. В 37-м перемололи, да и вообще Победоносиковы скапутились.

– Смелый ты стал.

– Это с тобой...

– А вдруг донесу? Лучше Инге своей вещай, а я слышать этого не слыхала и вообще ни к чему мне. Играть еще будем?

– Давай, - нахмурился доцент.

– Ты пойми, - сказал спустя две партии, в которых ему везло и он отыграл половину проигранных денег.
– Идеи - это материальная сила. Идеи те же опоры и одновременно рельсы, направляющие, трамплины, если хочешь... Нельзя все сводить к снижению цен.

– Давно, кстати, не было.

– Налог с крестьян снизили. Зато теперь народ накормим.

– Ой ли?

– Не кривляйся. Еда еще не все. Мы - люди, а людям нужен Град!

– Припаси это для Инги. Я тупая. Какой там Град, если на головах друг у друга живем, трех метров квадратных на человека не набирается!..

– Китеж-Град. Библию читать надо.

– В библии Китежа нет. Если уж слушаешь Бороздыку, так хоть запоминай, откуда что. И вообще припаси все это для аспирантки. Меня охмурять нечего. Сам из долгополых. И Инга твоя такая.

– Она настоящая.

– Как же! Родственник бомбу в царя кидал?

– Ну?

– Тихвинский был мещанин. Дворянством там и не пахло.

– Все равно. В истории он есть. Помнят.

– И чего помнить? Кучера убил и своих всех заложил.

– Брось...

– Заложил. Сразу раскололся и всех как есть назвал. Почитай, если не веришь.

– Мне неинтересно. И вообще дочь за отца...

– Ну, это уж, конечно. Особенно за двоюродного дедушку. Только нечего хвастаться: История! Остался! Или Освободителя жалеешь?

Сеничкин, который еще не обсуждал с Бороздыкой деятельности Александра II, благора-зумно промолчал. "Конечно, я темноват, - думал он.
– Не темноват, а точнее, кое-что пропустил. Всего объять невозможно. Игорь Александрович - болтун, но в начитанности ему не откажешь. А все-таки сути он не ухватывает. Не политик. Всякая мораль должна опираться на политику. Вопрос о власти выше вопросов морали. Морально все, что тебе на пользу. Но с мамашей я зря ссорился. Не поймет и еще отцу расскажет. Нет, пожалуй, не расскажет... И все-таки не надо было ее расстраивать. Пристала: 'Помирись с Марьяной, помирись. Представляешь, как расстроится Василий Митрофанович'. Чёрт, всюду Василий Митрофанович!.."