Чтение онлайн

Сегодня это печальное наследие эпохи доминирования капитала и эксплуатации позорным клеймом ложится на всех нас, а потому в Конгрессе инициированы слушания по вопросу амнистии заключённых в цифровой Синг-Синг, и уравнении их в правах с теми виртуалами, которые ранее были homo sapiens. Жестокость и неблагодарность, которую сполна познали эти простые цифровые трудяги – несмываемое пятно на всём нашем обществе»…

– Ну и дикость! Посадили в тюрьму тетрис и сами же ещё сокрушаются, что теперь у него батарейки сели, – мистер Бёрнс сцепил руки на затылке, – давненько я подобных глупостей не слыхивал, это ещё похлеще этого чёртового коворкинга…

С соседней койки свесился вихрастый поляк откуда-то с побережья, ему оставалось всего пару недель, потому он раздражал остальных своей жизнерадостностью и бодростью:

– Два с половиной миллиарда людей, живущих в Африке, нуждаются в этой электроэнергии, Джо, а потому не надо называть наш коворкинг чёртовым, лады?

– Вот пусть они и крутят педали, – проворчал фермер, скривившись, – а кроме того, Машляк, не называй меня «Джо». Мои предки когда-то приплыли в эту страну на «Мейфлауэре» и меня зовут Джонатан, а не Джо. Не Джонни, а Джонатан. И только так. Это понятно? – Он скорчил угрожающую гримасу.

Немного ошарашенный, Машляк быстро кивнул и скрылся на своей полке, неразборчиво пробормотав себе что-то под нос.

– Крутить педали у нас будешь ты, Бёрнс, – в проходе выросла Карлена Байерс – старший воспитатель сектора, – потому что такие надменные свиньи как ты более трёхсот лет грабили и эксплуатировали Африку, – белки её глаз налились кровью, она буквально шипела, – африканцы до сих пор не могут оправиться, а потому все вы несёте коллективную ответственность… – Она склонилась над своим планшетом и спустя пару секунд продолжила, тщательно выговаривая каждую букву, – а лично тебе Джо Бёрнс с «Мейфлауэра» за отказ понимать добавлен ещё один месяц трудового перевоспитания. В следующий раз будешь думать, перед тем как раскроешь рот. – Её шёпот сочился ненавистью. – Учитесь быть ответственным гражданином, Бёрнс, – закончила она предельно официальным тоном, развернулась и покинула модуль.

С полки Машляка донёсся сдавленный ехидный смешок.

Джонатан Бёрнс сжал кулак и со всей переполнявшей яростью впечатал его в стену. Кусок краски отвалился с и так обшарпанной стены, обнажив краешек бурого кирпича.

Он завернулся в одеяло и уткнулся в стену, накрыв голову подушкой. Пронизывающий свет галогенных ламп победить удалось, но вот бубнящее ТВ продолжало проникать сквозь куцую подушку.

…Угнетение в двадцатом веке въелось в плоть и кровь Америки, и базировалось оно на порочном и искусственно внушаемом понятии государства с его белым – и только белым – подбрюшьем империализма. Раса, это абсурдная биологическая фантазия прошлого, современная наука убедительно доказала, что нет белых или чёрных людей, есть лишь социальная условность, доводившаяся у выдрессированных представителей так называемого среднего класса до уровня рефлекса…

Под этот рефрен Джонатан Бёрнс и забылся тяжёлым мутным сном без сновидений.

Старший брат всегда был примером для Хектора Родригеза. Их отец – неутомимый и бесстрашный воин, когда-то сражавшийся в рядах картеля «Лос Сетас» против интервентов из Техасской национальной гвардии под Хуаресом, погиб в пограничной стычке в войне кварталов в Южном Бостоне. Туда, на «территорию гринго», семья перебралась в поисках лучшей жизни сразу же после слома Стены и запрета Республиканской партии. Многие семьи тогда переселились к северу от Рио-Гранде. Река шириной шестьдесят футов была чисто символическим препятствием на пути к сытному и безопасному существованию, по крайней мере, так казалось с того берега, но в реальности жизнь Родригезов изменилась не так уж и сильно.

Когда отца не стало, брат Мануэль заменил его Хектору. В квартале семья Родригез пользовалась уважением. Мурал с портретом погибшего главы семейства красовался на стене заброшенной фабрики, стоявшей на самой границе с беспокойными чёрными районами. На границе постоянно случались стычки, а временами вспыхивали самые настоящие кровавые побоища. Хектор с детства помнил запах оружейной смазки в гостиной, что в Хуаресе, что в Бостоне. Он привык к нему, для него это был такой же атрибут дома, как аромат жареных бобов на кухне или петушиное кукареканье на заднем дворе по утрам.

Когда Мануэлю исполнилось пятнадцать лет, он вернулся домой сильно избитым, но с выражением неподдельного счастья на лице и аляповатой, ещё кровоточащей наколкой «Сыны Ацтлана» поперёк узкого боксёрского лба. Тогда он окончательно стал абсолютно непререкаемым авторитетом для восьмилетнего Хектора.

Тихий и незаметный, Хектор упивался славой отца и успехами брата на улице, но сам не любил не то, что драться, но даже лишний раз высовывать нос на шумевшую жизнью улицу. В средней школе – на негласной территории хрупкого перемирия – он держался наплаву лишь благодаря своей фамилии, а дома Хектор коротал время на диване с книгой в руках, избегая компании скучных и шумных сверстников. Когда мальчику исполнилось двенадцать, Мануэль принёс ему в подарок книгу, которую Хектор зачитал до дыр. На полях не осталось живого места от его пометок. С ней он практически не расставался. На внушительной обложке красовался заголовок – «Ла Раса Космика» [20] .

Когда через пару месяцев за воскресным ужином малыш Хектор, как звали его дома, неожиданно для всех домашних с несвойственной ему серьёзностью изрёк, накладывая себе в тарелку уже третью порцию своих любимых бобов, что «мы сегодня возвращаем наши земли назад, дом за домом, квартал за кварталом. Все американские люди должны однажды проснуться и почуять запах тушёных бобов», старший брат впервые взглянул на него с нескрываемым восхищением во взгляде. Хектору это очень понравилось. По лицу матери промелькнула мрачная тень, она бросила взгляд на портрет покойного мужа на стене и, пробормотав что-то скороговоркой, быстро перекрестилась, но Хектор этого даже не заметил – он во все глаза смотрел на Мануэля. Это окрыляющее ощущение вознесло Хектора на небывалую высоту, и он это хорошо запомнил.

Хектор первый изо всех Родригезов поступил в Университет. «Настоящий кабальеро», – сказала мать, любуясь им на церемонии посвящения. Ещё первокурсником он вступил в «Ассоциацию испаноговорящих студентов», где достаточно быстро продвинулся – помогло знание, практически наизусть, фундаментального труда и святая вера в его истинность. На улице студентов-чиканос [21] прикрывали «Сыны Ацтлана», потому общественная карьера Хектора Родригеза в кампусе шла в гору семимильными шагами.

Сегодня был очень важный день – его впервые назначили координатором ежемесячного радения. С раннего утра он не отлипал от монитора, отвлекаясь лишь на два постоянно вибрировавших телефона, что-то согласовывая, объясняя, подтверждая и назначая.

В полдень с рацией в одной и с телефоном в другой руке он двигался во главе студенческого братства «Панчо Вилья» – ядра ассоциации – в сторону старого бейсбольного стадиона. «Ред Соке» с десяток лет не выходили на этот газон – лига давным-давно разорилась и была распущена.

Рядом с их группой шагала очень целеустремлённая «коробка» в одинаковых куртках с надписью «Синоптики» на спинах. Тут и там мелькали кучки радужных со значками – «Дети радуги». Активисты молодёжного крыла «Прогрессивно демократической партии» добирались самостоятельно, а потому шли по двое, трое. Основную массу, устремившуюся в Фенуэй-парк, составляли районные гражданские комитеты со всего города. Ближе к стадиону стали видны двигающиеся с окраин в том же направлении визжащие толпы «Чёрных Пантер», строгая колонна «Фарраханс Дивижн», а «Сыны Ацтлана» вместе с MS-13, добираться которым было дальше всех, подъезжали на жёлтых школьных автобусах и лихо парковались поперёк центральной аллеи. Борта автобусов украшали надписи – “Porla Razatodo, Fuera dela Razanada” [22] , а на капотах красовались орлы с боевыми топориками инков и зажжёнными динамитными шашками в лапах. Заступившие на смену гражданского патруля и охранявшие подходы к Фенуэй-парку чиканос приветствовали товарищей: “Salud, companieros!” [23] , – а в ответ слышали дружный заряд: “El Plan de Aztian!”