Чтение онлайн

Разве они обе не одно и то же? Голову Карин-один запрокинуло назад, и не видно, кто или что это сделало, к её коллеге обращены до блеска начищенные резцы; но если разглядеть поближе эти инструменты умерщвления, то у каждого второго зверя они лучше; тусклые, седые пломбы, древние амальгамирования из материала земной коры, ряд букв на листе бумаги, строчки поражений, которые не много скажут нам об этом ужасном падении автобуса в Нижних Альпах, но всё же каждому читателю дадут кусочек горла, которое у него перехватит. Любой человек, даже никого не убивший, всё равно пережил или дал пережить другим волнующие моменты, тоже заслужившие того, чтобы попасть в газеты. Итак, Карин, дочь, сама лишь типичное повторение (о язык, ты лучшее в людях! ты луч!), отчётливо видит: вторая женщина — копия её самой; включая пломбы! Чужая хочет любой ценой попасть на её место, но нет чтобы ассимилироваться с ней — напротив, чтобы жить второй внутри Карин, независимо от неё: Карин-два завоевала в Карин-один историческое пространство (чуть ли не с душем и туалетом!), в котором, к тому же, как в нонстоп-кино, каждые пять минут устраивается автокатастрофа, её железный лязг проскрежещет и снова стихает — всё внутри! Вторая Карин Френцель в том Ничто, откуда она явилась, возжаждала, как видно, получить второй шанс пожить. Что, Карин Френцель ей отель, что ли? Она что, забронировала в нём комнату? И теперь не покинет её, потому что претендует на доставку еды в номер? Всё, что у неё, возможно, было когда-то взято, извольте снова принести ей в зубах Карин, и, поскольку она, кажется, зависима от опьянения, которое могут дать только жизнь и её напитки, эта жизнь наконец должна быть вся перепробована, пригублена и хотя бы надкушена. О, если бы ещё иметь право выбрасывать — ведь как-никак купаешься в избытке! Стоп, тут ещё набралось всяких тел, тревога и ужас заполняют темную воду, эту парадную площадь природы, по которой люди шествуют полу- или совсем голыми; вода — единственный предлог, чтобы показать себя и заказать потомство, которое последует, поскольку ты почти совсем разделся: эта нужда ни в чём не нуждаться, хотеть размножиться, но не быть обязанным. Вот вам шанс, госпожа Карин, показать фигуру, но вы ведь нам уже и вторую фигуру показали! Итак, госпожа Френцель должна быть выдана на руки воде и этой водяной деве, поскольку та и вода связаны между собой, Карин знает это инстинктивно. Та женщина средних лет, которую мы знали как замкнутую, должна стать открытой промежуточному миру безумия? Должна быть всосана этим водяным вакуумом, причём в её раздвоенное существо, посеять раздор, пожать воду, признать симпатии, может даже завести себе вторую машину, но вне категории среднего класса, что может привести к категорическому спору с тёмными намёками и обвинениями. Чужая сущность настаивает на присутствии Карин. Без сомнения, придётся вести книгу учёта, как долго она может так долго оставаться выставленной здесь, у холодной воды (уравнение и неравная, ровная и оборотная, Христос и его единородный сын, которого он породил, пройдя через Марию, как вода через трубу!), что можно будет её обмерить, просчитать и потом недосчитаться. Вода алчно забирает то, что ей принадлежит, она становится одеждой, которая плотно облегает Карин. Не удивительно, эта женщина в воде — сэкономленное место, оставленное как раз по размеру её тела, которое проросло из семени. Из семени, брошенного только матерью, причём между двумя автомобилями. Поэтому оно ничем не могло стать нигде, даже в воде, этой дешёвой анодированной позолоте жизни. Вода втягивает Карин, знающую, каков приз, и вода же и отталкивает её, она распускается в ледяной холод, который прокатывается по ней холодной волной, — снег! первый снег! — женщина распахивает створки, они сверкают, как крылья плаща из пластика, она хватает воздух ртом, и воздух мечется там, хлеща по воде крыльями. Карин топает ногами, пытается удержать воздушный шар её первого Я, но тот вырывается у неё из рук. Различия меркнут в этой тонущей титанке, электрическое искрит, одна лампочка за другой, потом они лопаются все. Равенство, ничья, потеря сознания. Вплотную к этой экскурсии — возвращение в собственную суть; всё-таки, как ни сотрясай своё бытие, остаются две доли, так называемые неравные; волны несколько раз пошвыряли женщину туда-сюда в себе самой, прибили её к берегу, это печалит меня, и, поскольку она вошла в поголовье Ничто, смерти, она снова появляется на виду, вдвоём и всё-таки одна. Не в себе и всё же дома.

Природа завывает и бросается мёрзлой водой (без существенной поддержки ветра снег весит между 30 и 150 кг на кубометр, а с ветром — до 250 кг!). У неё хотят отнять её игрушки! Она безутешна, даже если ей обещаны новые в форме лавин и горных проходимцев — знаменитых камнепадов и прочих неразорвавшихся бомб. Складки на спортивном костюме, которые на стройной женщине неприятно бросаются в глаза, застывают по стойке «смирно». Съеденное с миром покоится в теле. Еда — это как будто тебя накрыли на столе за чем-то непристойным, — единственное переживание, какое Карин позволяет себе, но это ещё не значит, что она хотела бы дважды пережить себя. Чужая: дама, которой не приходится предвещать святой источник, поскольку она уже бредёт в нём по пояс. Её торс нахлобучен на водную поверхность и покоится на ней, как садовый гном, которого по ошибке поставили на воду. Её мокрые волосы свисают вниз, как крашеный гипс, вода льнёт к её бёдрам, но не отражает её. Эта вода не делает ничего хорошего, она никого не поит и не служит спорту. Она то и дело возмущается, пока не успокоится, — упрямые пряди волос, которые не хотят назад в причёску, книга, которая не может удержать свои листы. Обе женщины стоят друг против друга, иногда из них течёт кровь, потом больше не течёт. Не всё с возрастом набирает цену. Не так много тех, кого удивило бы, что быть человеком — такая уж удача. Это состояние то и дело вылезает и кусает своих хозяев, оно оборачивается против хозяев и показывает зубы и не желает больше терпеть, чтоб им командовали в отношении пищи. Природа человека сокровенна: самое глупое в ней то, что она имеет то же лицо, что ты и я. Поэтому её и не узнаешь.

Хотя Карин более или менее уверенно стоит у края бассейна, она всё же знает, что она, вообще-то, лежит внизу, на его дне, с разорванными сосудами и раздробленными костями, что она никогда не сможет держать на своих коленях сына, это высшее существо, этот универсальный ключ к женственности, и что никто ей этого никогда даже не обещал. Даже духа этого нет на её холодных, старых руках. Сын не дышит, потому что он даже не явился. Ветер становится всё сильнее, он прерывисто дышит, белое дыхание веет над отрогами гор, тени дрожат в ущельях, в складках кожи, смазанных человечьим жиром, чтобы они не воспалились от обилия грязи. На шатких подставках пытаются выехать неместные, на этом маленьком пятнышке воды, которое бесплотным, вынужденным любой путь сперва с трудом рассчитывать, кажется целым океаном. Карен ни в коем случае не хочет ехать вместе с ними, это она знает. Что-то её дёргает, что-то перезревшее, переслушавшее, что хотело бы наконец упасть с ветки, чтобы какой-нибудь жизнелюб съел его у неё на коленях. Но там вовеки никто не сидел, и Карин находит эти покачивающиеся плоды ужасными, поскольку на них уже есть опрелости. Русалка Карин-два, этот замок на осколке поверхности воды, теперь медленно тонет. Только что её видели ещё выше бёдер, а теперь вода доходит ей уже чуть ли не до талии. Она машет Карин, искренне зовя её за собой, ибо, судя по всему, предать себя ей можно только добровольно, стать с ней заодно и умереть. Но если ещё не созрел до готовности, то блюдо опять вернут на кухню, его ведь можно разогревать снова и снова, чтобы бывшее стало единственным и могло повторяться, всякий раз хуже, чем было. Для чего же тоща блуждать мыслями далеко, если там, в этих Нижних Альпах, всё время натыкаешься на одно и то же время? В этой, Другой, женщине, каковой она и является, Карин хочет всё же одолеть Другую и наконец стать самой собой. Ведь история доказывает, в лице другого скорее разрушишь собственную родину, чем завоюешь к ней вдобавок вторую! Перила на высоком мосту, берёзовая кора, которая облезает, как кожа с человека после солнечного ожога, на ней остались следы человеческих пальцев. Руки. Двое путешественников ступили на мост, и Карин снова наступает на то, что держит для себя самой. Её подобие погрузилось в бассейн по плечи и продолжает тонуть всё быстрее. Подбородок этой второй женщины вздёрнут вверх, как будто она хочет загрузить в кузов своего тела ещё несколько вдохов, но груз уже начал сползать. Видимо, эта женщина вообще не нуждается в воздухе, поскольку его вообще больше нет, думает Карин, набирая в лёгкие воздуха (это не сон, иначе бы она не походила на меня до такой степени!). Но Карин не может шевельнуться. В той же мере, как её противница, эта женщина-вратарь состязания за единственность и неповторимость, Карин идёт ко дну, воздух давит на тело Карин и приговаривает её к неподвижности. Она больше рукой не может шевельнуть. Это как если бы на ней лежал целый автобус, а потом её, наполовину съеденную, выплюнул бы на яркий луг. Последний бульк в воде, поверхность смыкается, три листика без сопротивления увлечены вниз, короткий хрип, барабанная дробь из жидкости, которая скопилась внутри инструмента, и потом всё исчезло. Вода снова разгладилась, после чего наскоро почистила свои перышки. И снова тихо, и мы приветствуем ветер, который поднялся.

Эта вода нарвалась на драку. Но по ней незаметно. Как ни боялась Карин погружения в эту Другую и погружения вместе с ней, в последнее мгновение, поскольку свет отвернулся от поверхности воды, она поняла с несомненной уверенностью, что она себя, в конечном счёте, потеряла в исчезновении Другой. Она ещё пытается запрыгнуть в последний вздох вагона утопающей, сделать его собственным дыханием, последней памятью о себе самой, поскольку, может, никто, кроме матери, о ней и не вспомнит. Этот обмен бессловесными, а также недооценёнными товарами не состоялся. Чужая женщина затонула, исчезла, и Карин, кораблик, одновременно оттолкнулась от берега, который ей больше незнаком, её влекут другие берега, которые она знает ещё меньше, чем себя, они могут оказаться где угодно. Вот и уплывает её шкурка, воздух какое-то время кипит, поскольку тут женщина с волнами химической завивки светло-золотистого цвета (как прелестно, да даже и лестно это сравнение с водой!) больше не выдерживает в своей засаде, поскольку отдающие синевой тени больше не хотят оставаться на веках женщины на одной фотографии и теперь примыкают к нам, пристёгнутым ремнями к крыше одной машины скорой помощи. Вильдбах бушует. Там ходят женщины. Там ходят также двое мужчин. Это существа, которые прибыли сюда в ящике Пандоры. Мы их не знаем, и их заказ на бронирование комнат в отеле, кажется, тоже не дошёл до ресепшен. Видно, что под мостом лежит сорвавшаяся женщина, эй, hollodrio, кто это там сложил нашу тирольскую песню, а потом развалил и просто вывалил в лесу?

На разбившуюся Карин смотрят вниз с высоты моста, как будто её уже забрали с игрового поля, а ведь она была всего лишь запасным игроком и всегда только ждала своего выхода. Наша вода немного поскулит в последний раз, как животное, у которого отняли еду, а потом снова стихнет. Всё-таки этот оригинал, эта Карин-один, слышит под дребезгами воды, как внизу, глубоко под ней, человеческая масса, человеческий массив, более обширный, чем Снежные Альпы, хочет под покровом темноты выйти из этого Диснейленда наверх, — масса, которая не поддаётся постижению умом. Карин отчаянно просит, чтобы её не забыли или, по крайней мере, не дали захватить этому восстанию масс, этой грозной силе. Она, Карин, не позволит нести себя на руках! Двое глаз тем не менее уже прочно прикованы к ней — фары огромной машины, которая, наполнившись другими путешественниками, хочет отправиться в путь. Вот она захлопывается, туристы на мосту кричат, машут, жестикулируют, артикулируют, поскольку над ними громыхает взмах невидимого крыла, чуть не срывая у них с головы волосы. Надвигается буря. Мы бредём оттуда, держа в пакетах высоко над головой то, что с трудом сумели приберечь, по необозримому отвалу очков и челюстей, которые были вырваны у человечества, которое надолго зазевалось. Как будто вся гора оторвалась от берега, схватила Карин в углубление, обыскала на наличие исчезнувшего Я, не нашла ничего, кроме осклизлых водорослей и древних прелых листьев, в промежуточном пространстве не нашарила ничего, кроме ледяной воды, и застыла, как лошадь, которой вогнали в задний проход кусок железа, чтобы она смирно позировала палачу. Карин неподвижно ждёт своего исчезновения, которое годами провозвещалось ей в мелочах, в небрежности, какую все допускали по отношению к ней, — всё учтено, и ничто не забыто. Теперь это значит найти запасной выход из себя, чтобы тоже шагнуть в воду, — кто знает, как долго ещё продлится время? Или она, Карин, уже выбрала выход и теперь лежит там, внизу, лопнувшая, рядом со своими кишкамиОТГочему её существование снова и снова требует забвения, когда оно могло бы потребовать хорошего красного вина или двойного фруктового ликёра?

Двойница исчезла, но всё-таки она задела Карин и уже внесена в водительское штрафное свидетельство машины Карин, которое теперь на материнском поводке ведёт вниз, и там Карин будет задержана. Может, из этого что-нибудь и выйдет, но тоже не будет любимо. Те, кого мы любим, позволяют себе решительно много лишнего, разве я не права? Карин бредёт сама в себе по пояс к берегу. Её вид снова может быть исчерпан. Коккер-спаниель, бесхитростный, как спящий младенец, золотой, как листва перед тем, как опасть, звонко лает вниз, взыскуя внимания дачницы. Там ведь лежит госпожа Френцель, мы спешим за ней. Сытое животное ненасытно скачет вокруг, показывая дорогу, которую и так все видят. Голоса громко стрекочут, как вертолёты, являя собой негатив к этому позитивно настроенному животному. Что, госпояса Френцель сорвалась? Так прямо и рухнула? Вот это сенсация. Издалека множатся крики жизни, мы слышим, как они дают справки о привычках и обычаях избалованной собаки. Карин сорвалась вниз, но теперь она снова пытается встать на четвереньки, слава богу. Несколько взволнованных женщин, подоткнув подолы, следуя порывам светломастного животного, спускаются по узкой тропинке к сорвавшейся женщине. Быть животным — это значит погибнуть от ласк и потом возродиться в бесчисленных плюшевых версиях, собака с тявканьем прыгает вперёд. Женщины сползают, карабкаются вниз, они машут руками и восклицают, запутавшись в верёвках своих речей, как Лаокоон в своих сыновьях. Наша Карин снова вернулась домой, только не знает, откуда и всколькером. К ней старательно подлизывается белокурая бестия, тщетно, как и каждый день. Госпожа Френцель рассеянно гладит голову этого друга чужого человека, сама же она и себе-то чужая. Она выпрямляется с болью во всех конечностях, на неё налетают, расспрашивают, рукописно описывают. Только теперь, с сильным запозданием во времени, она слышит инфернальный лай собаки и треплет голову, которая её облаивает. Её подхватывают под руки, но она стряхивает с себя опорных кариатид, как во сне. Она может идти сама, хоть и с трудом, она лишь спустя несколько секунд замечает, что уже поднимается в гору, отпускные знакомые за ней, начеку, чтобы подхватить её, если она захочет куда-то в другое место, а не туда, куда ей положено. Карин Френцель взбирается вверх по склону, шум горного потока остаётся позади, и скоро она снова присоединяется к группе людей, которые так о ней беспокоились. Ястреб не управился бы скорее и получил бы за это немного мяса, омрачённый целым лесом.

ВЗГЛЯД, СПОТЫКАЯСЬ, ПОДНИМАЕТСЯ на ноги и видит, как люди с криками выпадают из последовательности «Всему своё время» — собрание жильцов, которые мать родную не узнают и поэтому своё чёртово семя носят на руках, — падшие ангелы, которые теперь с трудом выкарабкиваются и заливной щучкой выпрыгивают из-под стеклянного колпака. Стая осколков опускается в замедленной съёмке, кучка на полу: комната дышит! Комната надышаться не может молодой девушкой, которая снаружи, в коридоре, нагнулась к замочной скважине. Это немного рискованно — ломиться в чужую комнату, но риск — благородное вложение, когда в сберкассе собственного тела царит отлив, то есть когда там не накопилось никаких отложений. Гудрун Бихлер рискует лишь взглядом в комнату, про которую ей известно, что это её комната, и она видит сама себя, маленькую католическую вкладчицу из воцерковлённой молодёжи, и конкретно она видит, как кто-то у неё как раз чего-то берёт, штурмом берёт её высоту, её лыжную горку для начинающих, чтобы взволнованно на ней раскачиваться туда-сюда. Кто-то резко втачивал ей края. Снег сыплет, вырастает в несдвигаемый сугроб венерина холма. Волосы Гудрун взлетают вверх, подхваченные внезапным порывом ветра. Робкое чувство сползает с неё сквозь замочную скважину в комнату, где Нечто, без её долевого участия, будто руками робота, по велению впаренных ему честнословных журналов, при помощи пульта, неистово роется в природе Гудрун. Как будто грозу можно взять голыми руками. Как будто Гудрун одним только голым пребыванием там, снаружи, может развязать потоп бытия, которому ведь надо куда-то утекать, и она, нормальная молодая женщина, врывается в комнату, нашпигованная громоздкими тюками чувств, которые ей всё ещё дороги, хоть она и купила их из вторых или третьих рук. Эти естественные страхи. И как только им удаётся, на последнем издыхании, добраться до женщин, да ещё с таким опозданием? Мягкое приземление натыкается на жёсткое мясо, обложенное твёрдой пошлиной, законсервированное под постоянный процент и сберегательное. Что могут выбить из её ног мокрые прутья? Хотят их выставить в благоприятном свете? Безразмерные люди в мини-юбках! Разнашивающие себя, как новые, модные элементарные частицы одежды или обуви. Каждую секунду можно воспылать краснотой и потом свалиться. Лучшие умы, на которые вместо абажура нахлобучены квазирогожные юбочки, чтобы лучше оттенить светильник разума и чтобы господа могли прочитать в своих сберкнижках, сколько они смогли оторвать от себя. И что может поделать молодой господин председатель партии против так называемой элиты, если он и сам порой паренёк себе на уме? Вот и женская натура Гудрун возмущается, чувствительная, нежная, снежная, просто колоссальная гора, все её знают или читали о ней, никто не хочет вникнуть в неё, чтобы поправить, все так и норовят на неё залезть, и, как в солнечное утро, да, как в сегодняшнее солнечное утро, на ней нет ни накидки из дымчатой вуали, ни эластичного теста на хот-догах её ног. Немедленно в укрытие!

Конечно, это Гудрун, но такую сверхкороткую мини-юбку она бы ни за что не натянула. Но стоп! — ещё в старом Саргассо-Сараеве девушки дефилировали перед строгими аргонавтами-судьями в купальных костюмах, которые постепенно, но неотвратимо с них спадали. Щёлкали выстрелы, выпущенные на время, — не в обтянутое тканями, выращенными из молекул (тут мне приходит в голову: почему человеку приходится выводить так много рас себя самого и так много вариантов того, что само идёт ему в руки? Ведь они уже не лезут ни в какие рамки, которые мастер миров, нет, не мировой мастер, любезно предоставил в наше распоряжение. Молекулы — тоже вид нас, в жидком виде, а мы должны принимать их как данность природы, хотя мы их уже тысячи раз пересоставляли заново), купальное мясо в зале, они били гораздо дальше, в старых, скорбных женщин, защищенных лишь головными платками, совершавших последний обход, чтобы глянуть на последнюю козу на привязи, — смотрите не мигая, они остались лишь на фото, сапоги уже идут по их трупам, из которых загодя удалены стальные пружины юности, чтобы они никому не встали ненароком костью в горле; и Терминатор в неподражаемых «рэй-банах» и подражаемой причёской под гольф (или то была причёска под войну в Персидском Гольф-заливе?) утверждает свой ковбойский сапог посреди поля тел с победным чавканьем под каблуком! Если бы не эти журнальчики с картинками, тот молодой человек, универсальный солдат, который в глубине добродушной души даже спикает инглиш, и не знал бы, как мрачно он выглядел в такие мгновения. Взгляд устремлён во вторую камеру, которую мы разместили в зале: там прыгают размытые проекции людей, там в нас выстреливают эти кавернозные тела в своих трико, а мы можем оставаться при этом каждый сам по себе, осаждённые по самые фундаменты крепостных стен, но в принципе вне всякой опасности, если уж даже в осаждённом Сараеве дело дошло до выборов мисс, классной девочки! Да и на Западе, где солнце всё ещё заходит, они вполне мобильны, даже если ходят пешком, эти чудесные, совсем ещё целенькие, нераспечатанные баночки хрустких огурчиков! — тугие, зачарованные собственным, стопроцентно эластичным великолепием. Какое самообладание, а какое обладание; в этот момент — трах, бах, гром, вспышки молний, туш, все эти юные красавицы-купальщицы сквозь дым, поскольку плоть ринулась в битву между бикини, поднимается шум, мы не хотим умирать в этом закрытом городе, мы, дивы подиума, могли бы стать моделями, если бы успели, мы, создания, получившие блестящее, глянцевое образование и способные произвести на фото фурор. Каждая достойна настоящего воина, а если нет, то поп-певца или слаломиста (который не знает, где кончается его тело и начинается он сам)! Приличная куча снега, о которую так удобно вытирать ноги. По переулкам льётся кровь, но на подиуме чисто, шатко, валко, походка от бедра, — внимание, вот свежие, ещё не битые тела, пока до них не добралось наше негодование: сегодня они идут дюжина по цене одной, возьмите меня, а её прогоните! За всем этим прячется руль, который правит при помощи ног, он укрыт пышными волосами, одному нравится эта, другому та, чёрная, что изрыгает молнии и оплеухи… Грозные, как полки со знамёнами, они повелевают нами, королевы красоты, да, всё сплошь победительницы, уже потому, что отважились на марш! — на нос судна, украшенный надутым гребешком на волнах волос, закреплённых пенкой «Эланка». Их пенные борозды перепахали все бермудские треугольники, поросшие таким количеством волос, что под ними бездны не видать сквозь непроглядные толпы зрителей Саргассова моря. Мы покинем эту пустошь пенных закрепителей и посмотрим, что тем временем творится снаружи, откуда я включаюсь, вбиваю себе в голову и отвечаю по телефону.

Пока не много. Несколько старых женщин тупо и тихо глядят в свою лесистую местность, которую им, к сожалению, пришлось покинуть, но мы не поглядим на них, мы будем повторять за героями, и лучи их славы отбросят нас в плавательный бассейн, откуда мы, не блистая и не искрясь, вынырнем на поверхность, которая кажется сделанной будто из дерева. Аполлон давно ушёл, не желая стать свидетелем нашего последнего конфуза. У него есть другое занятие: через него вещает поп музыки! Эта огромная светлость снова и снова выталкивает нас в темноту, но его — нет. Его не вытолкнешь. Он узнан. Ему с визгом протягивают его фотографии. Старые женщины ещё раз тщательно начищают внешнюю сторону своей личности, как они привыкли это делать, пока им не пришлось содрать с себя шкуру их истерзанного Марсия. Потом, потрясённые, они повалятся, как собранные тяжким трудом листья, корм для животных под серпом, мы ещё ждём повторения в замедленной съемке, ведь всё делается ради нашего ослепления: не бойтесь, здесь на самом деле ничего не рухнет, как зверь на автобане, в ярком свете фар, заворожённый, зачарованный, в мгновение ока, пока все молекулярные цепочки разом не растянутся в оцепление, чтобы удержать нас своими телами. Но потом они всё же падут под резиновыми колёсами истории, которые катят перед собой эти юные борцы, чтобы пригвоздить их к простёртым ладоням своих спортивных джипов (внутри шквал аплодисментов, так точно, белые стебли ног быстрее шагают вперёд, чуть ли не бегут, по-страусиному пружиня впереди всех прочих живых образов и образов жизни, и бросают свой взволнованно сигналящий крепостной вал против знаменитого продукта эластана. Смазанные половые плоскогубцы сжимаются, их зажали в коробке с печеньем. М-да, вы правильно всё углядели: эти молодые женские тела хотят наконец освободиться из смертельных тисков их окружения, чтобы подписать модный договор с Парижем, Римом, Миланом! Поторопитесь с охотой, а то они опоздают к привратнику вечности!). Ткк, вот и снова мы, итак, грузноватая студентка наклоняется в одном штирийском отпускном местечке к замочной скважине своей комнаты. При такой позе на ней не задержался бы и ушёл в аут любой прыжок через козла. Жизнь может в любой момент исчезнуть, краски на милом лице, которого, глядишь, уже и нет, подиум с будущими мисс, которые сейчас как раз преодолевают некоторую застенчивость, она длится в телевизоре не дольше двух-трёх глотков, а после исчезает, картинка сжимается в огненном круге, где заснула Одна, Единственная, а теперь туш, фанфары: сладкие рулетики уже опорожняют своё содержимое поверх этой кандидатки, а потом поверх тех, что, кажется, одержали верх над взглядами, вспорхнувшими, как бабочки, из ширинок всех экспертов и экспериментов. Минутку, дайте посмотреть! Я не могу так быстро сняться, я бедная, растянутая майка, я храню богатство языка! Теперь я ещё раз подсчитываю мой голос, он уже лежит на земле, и я отчетливо вижу: из-под земли вырастает существо женщины! И вырастает из купальника, как дым, кланяется туда-сюда, прижимая к себе цветы, распускает на волю гирлянду локонов и нам даёт вздохнуть вольно — тем, что она выдохнула из тугого ротика под палисадником натушенных ресниц, которые брякают, как у куклы, — о ужас, неужели всё это видит Гудрун Бихлер? Или ей привиделось другое? Этого я не могу толком разглядеть, поскольку всё, что ни покажут, тут же сворачивается в этот маленький ящик и состоится где-то в другом месте, при стечении общественности, куда придурковатая история, победно ухмыляясь, явится, как обычно, со своим багажом и тут же начнёт понукать персонал, который совершил ошибку, вообще допустив её сюда. И поскольку мы не хотим идти с ней в ногу прогулочным шагом в купальниках, она делает это сольным проходом; и теперь стиральная машина машет окровавленным бельём, и не было бы несчастья, да счастье привалило камнем. Мы, телезрители, уже сыты гостинцами и передачами из той страны, которая вернулась к своему главному блюду, к смерти, и теперь мы хотим, чтобы нам наконец предложили что-то другое, поскольку нас потянуло на солянку и мы хватаем друг друга за живое в еженедельном шоу чувств, но этим инструментом владеют немногие, например одна неизвестная Гудрун Бихлер на нём не играет. Мы приходим к существенному и пытаемся ввинтить в него второй патрон.

Гудрун (студентка) наклоняется к дверной дырке в форме насекомого, чтобы немного отдохнуть, приникнув к виду, который предлагает ей себя, и вот уже она чуть не впадает в комнату глазами вперёд. Как если бы мы были навечно приговорены становиться тем, что мы видим. При этом ведущий всего лишь представляет нас: зритель мутирует в свою собственную телевизионную картинку, — итак, что же видит Гудрун Бихлер в этой чужой комнате, которая явно её собственная? Себя саму в зеркале творения, как она себя предоставляет как раз высшему, а тот всё продолжает утверждать, что это он предоставляет людей самим себе. И она черпает себе хорошую порцию этого всего в свою глазную тарелку, которая прижалась к заледенелой корке, чтобы её хозяйка не потонула в этой снежной белизне, в этом безграничном однообразии застывшего поверху талого снега (кристаллы в форме рюмок, набравшись водяного пара, пристраиваются друг к другу, но имеют слишком слабое сцепление), который, сверкая, тянется до самого горизонта, где, кажется, разрастается ещё пышнее. Некоторые просто вписаны в местную картину Опасного, они дорисовывают свой макияж и становятся «мисс Хорватией» (причём в какой-то момент они в состоянии взорвать свой собственный портрет, поскольку раньше он простирался дальше, на всю Югославию), посмотрите, их титьки выпрыгнуть из лифчиков готовы, но этих сигнальных взмахов я пока не знаю. Вы такое видели? Гвоздики лодочек втыкаются в помост, приколачивая его к гробу, этот деревянный звук, суковатый свидетель принадлежности к этой новёшенькой стране — международное признание гарантировано ей в любой момент! — по имени Юнг-Фаши-он и по фамилии Левис, Ли, Супер или Дизель. Мисс прицеливается и бросает своё тело блаженства прыгать из уст в уста и становиться на задние лапки. Мы, остальные, сплавившись в сплошное грязно-белое пятно, стадо зрителей, как справедливо можно нас назвать, поскольку сами мы не вызвались на эту гонку, стоим перед закрытой дверью вместе с Гудрун Б. и заглядываем в комнату. Наконец-то подоспел погонный метр взгляда, всё ещё на два размера больше, чем подходит этому бра топлесс. Если уж вы не входите, то кто сделает это за вас?

Что в такой темноте нужно этим двоим, которые борются с собой и между собой, спрашивает себя Гудрун со своего наблюдательного поста. Они поднимают ноги так, будто бредут по чаще, причём по иглам. Балет жуков, для смеха. Мужчина кажется ей смутно знакомым, то же самое происходит и с его словами, когда они ему больше не нужны, он что-то бормочет, но через дверь ничего не понять. Женщина тоже что-то шепчет. Не тот ли это атлет, который вечно носится по лесу и по реке, сжигая вместо топлива музыку через наушники, который вечно в странствии, пакет без отправителя, завёрнутый в поливинил, и который каждый день отправляется от гостиницы на ниву спорта со своей доской для сёрфинга или с горным велосипедом? Так он это или не он? Гудрун знает его в лицо, но их сближения запутались в его просторных, на три размера больше, шерстяных лосинах ещё до того, как она смогла причалить к сваям его взглядов, где не за что зацепиться — поскользнёшься на его гладких роликовых бёдрах. Эта игра зашла бы не туда. Как обычно, студентка сдаётся ещё до того, как её язык превратится в труп и будет безжалостно вскрыт. Она не знала бы, о чём ей говорить с этим парнем. Этот рыцарь день-деньской топает ео своими спортивными доспехами, скупой на слова и затенённый забралом своего шлема. Сверху на нём Softeis из Sweatshirt и Teashirt, как будто весь он одинаковой структуры, одно и то же самое, короче: как Бог откровенно поведал Иоанну, у него есть время только для одного-единственного верующего, самого себя, поедающего самого себя, завёрнутого в облатку св. причастия: мультивитаминная плитка! — только так он мог узнать, какие чудеса творит божественный облик и уравновешенная диета. Здесь, в дарохранительнице, в собственном присутствии, и как она сияет от своей сопричастности к настоящему! Этот молодой постоялец пансионата, который лишь по случайности ещё не превратился в оленя, наверное потому, что Диане уже холодновато купаться, итак, он, кажется, прямо здесь и сейчас приведён в состояние стояния, и, может быть, это как раз Гудрун придётся претерпеть превращение? Итак, мужчина очутился как нарочно здесь, в этой комнате пансионата, которая вовсе не его. Этот легко трансформируемый, к примеру сейчас он снова видоизменился, как видит Гудрун, он распаковал своего вездесущего, это яркое мужское воплощение, которое никакому священнику уже не превратить в облатку. Облатка тоже извлечена любящей женской рукой из пластиковой упаковки и — яркая картинка озаряет даже нас — в коридоре поднесена к липу женщины, наверное для того, чтобы легче было прочитать надпись и срок годности. Теперь мужчина поднимает взгляд и скрещивает его с мгновением ока Гудрун в замочной скважине. Женщину теперь видно только со спины, почти как тень, которая начинает таять с началом сумерек. Потом этот взгляд молодого человека закатывается, подобно сломанным глазам куклы, он закатывается внутрь головы, сам молодой человек запрокидывается, зато его партнёрша лучше попадает в кадр. Она бесшумно въезжает в поле зрения; её бытие вкатывается как на рельсах и делает остановку! — чтобы встать на колени по случаю св. пресуществления. Глаза Гудрун Бихлер острят, углекислота шипит в стекловидных телах, и время и пространство потягиваются, как животное, которое только что встало на ноги. Потом они запинаются — пространство, время, поскольку одно другому хочет уступить дорогу, но они запутываются друг в друге, не побегут же они, время, пространство, оттуда в противоположные стороны, против положенного. Ну, главное, они снова возвращаются, а мы наконец идём дальше. В этой неуютной пансионатской комнате — стол, стул, умывальник, шкаф, больше ничего — Гудрун Бихлер появляется второй раз, причём внутри, на кровати. Она со стороны наблюдает, как её тело появляется из верхней части серой плащаницы, в которую она одета, что могло бы быть доказательством божественного присутствия, если бы их не было миллионы, made in Nowhere. И слово становится как плоть, скоропортящимся, заморские консервы, достичь консенсуса с действительностью ему позволит только смерть. Гудрун-снаружи-за-дверью теперь видит себя в косом срезе сзади — что это её так? В неё только что вонзился нож из резины (или то была сама колбаса?) и обнажил розовый ломоть её самой, пронизанный нежными жилками жира. И ярко-красный, как нечто неподобающее, я имею в виду — ничему не подобное, то есть бесподобное, из белизны плоти выпрыгивает остренький сосок и с рычанием кусает руку мужчины. Тем отчётливее он предъявляет себя молодому человеку, который, похоже, вообще творец тел, ибо это своё тело он создал уже во второй раз. Плоть не делает попыток бежать из этого пыточного заведения, в котором она заключена. Можно не сомневаться, что этот простак в два счёта разделает это мясо (он знает приём!). Раскачиваются нагрудные мешки, полные недоставленной почты, адресованной этой, второй, Гудрун, там, внутри комнаты, так, теперь дело примет ещё больший размах. Слышен посвист, почти ультразвук. Лес рубят, щепки летят, в смехе белые зубы прыгают через ограду губ, как ягнята из загона, вот снова вынырнула голова мужчины, смотрите-ка, загорелая рука забавы ради раскачивает женскую плоть и пытается завязать её узлом, так что ей приходится туго, эта бледная подруга, кстати, мила и похожа на мальчика, в хорошем смысле. Облака становятся игривы, раскачиваются кусками теста, прикидывают их на вес, подкидывают вверх и ловят. Да так легко, что лёгкость грозит всему урожаю. Женщина пытается удержать рабочие руки мужчины, но тщетно. Да она и не всерьёз пыталась, поскольку, как видно сквозь замочную скважину, теперь она уже и сама месит своё собственное тесто и вырезает из него маленькую фигурку, которая под её пальцами быстро вырастает и принимает образ, причём в размере безмерного, — нет, где-то должен быть конец, творение из плоти не может больше расти по определению. Так учили женщину, там, внутри, которая полностью идентична женщине снаружи, и уже волосы падают на лицо, как горсти земли на гроб, женщина в комнате наклоняется и переходит к существенному, нахлобучив рот поверх сумки плоти, толком уже не определишь, кто есть что, кто ест что, преодолевая внутренние трудности, кто кого заглатывает, и прекрасна эта взаимность чувствующих и наслаждающихся, что, увы, не всегда одно и то же. Каждый подливает глоток одному себе, подкладывает кусок поросёнка, а потом оба дружно расстреливают все свои боеприпасы. Мы, мёртвые, просыпаемся, изрядный заряд бытия попадает в наши дома, в шутовские колпаки их крыш, а также в этот маленький остренький колпачок, который уже не так твёрдо стоит на краю деревни, где он переволновался и перевозбудился, а потом у него отлегло, отлило, шипя и пенясь, прямо в рот этой молодой женщины. Отстрелялась наконец эта спортивная пушка. Стволы отставляются, беспомощная куча палок, штабель, приготовленный для вилочного погрузчика, нет, ножом эта женщина не пользуется. Нож будет к горлу всем нам.