Чтение онлайн

Ральф занят: орет на тетю Агату:

— ...чтобы духу ее больше не было в моем доме!

Тетя что-то умоляюще бормочет в ответ.

— Если ты еще хоть раз притащишь в дом хоть кого-то, кто ростом больше раненной уточки, ты проклянешь тот день, когда ты привела эту мразь!

Я дьявольски хохочу в подушку: вчера я не была для него мразью.

— Эта девчонка тебя погубит! Ты помешался на ней! Просто помешался!

С каких пор Джессика вдруг стала «девчонкой», она ведь ее любимица. «Девчонка», «чудовище», «выродок» — это обычно я. Но разве Ральф на мне помешался?.. Перестав рыдать, я прислушиваюсь.

— Ты избаловал ее. Она считает себя тебе равной...

— Чем именно я ее баловал? Я всего год, как вернулся!

— Ты с детства дал ей почувствовать, будто она — важна. Вместо того, чтобы вырастить ее с чувством благодарности...

— За что ей быть благодарной?!

Они начинают свой вечный спор.

С тех пор, как Ральф сделал в доме звукоизоляцию, они очень часто и очень подолгу спорят. Не то, что в те времена, когда у нас еще не было денег и ругаться приходилось выразительным шепотом.

Я прекращаю слушать.

Знаю этот бред наизусть. По тетиному мнению, Ральф излишне сильно меня балует. Позволяет не надевать власяницу под одежду и даже смотреть в окно. А по мнению Ральфа, тетя должна перестать извиняться перед всем миром за то, как я выгляжу. Что моей вины в этом нет.

На тумбочке все еще стоит полстакана воды и таблетка.

Я кладу ее в рот. Что еще остается делать? Бегать по стенам, как вурдалак и рвать свои волосы? Жаль, что таблетка всего одна. Я бы все выпила.

Я ложусь и достаю из-под подушки зачитанную до дыр «Русалочку». Девочки-уроды должны держаться друг друга...

Валиум действует почти сразу: после школы я даже не успела перекусить. Строки расплываются, я начинаю верить, что концовка Уолта Диснея гораздо реалистичнее, чем кажется без таблеток. Скинув туфли, я падаю на кровать и непослушной рукой, натягиваю на себя покрывало. Меня вырубает почти мгновенно. Снится теплая, блаженная пустота и объятия Ральфа.

И голос Ральфа:

— ...я что, по-твоему, педофил?! — спрашивает он.

— Нет, но... Она уже взрослая в некотором роде.

— Ты можешь наблюдать, если хочешь!.. — ругательство. — Иди, помоги мне! Чертовы джинсы, как она в них втискивается?.. Где ее ночная рубашка?

Тетя исчезает, как это часто бывает во сне. Я чувствую, как Ральф прижимает меня к себе. Как в детстве, когда испугавшись грозы, я забиралась к нему в постель.

На границе сна и бодрствования, я чувствую, как колотится его сердце. Чувствую капли слез на своем плече. Слышу горестный шепот:

— Девочка моя, что мне с тобой делать?.. — и потом — совсем уж невероятное. — Если бы ты знала, как я тебя люблю...

Видимо, очень сильно, раз плачет. Но... это всего лишь сон.

Глава 3

«ПРАВО НА ЛЮБОВЬ»

Суд был коротким и скучным.

Тетя Агата плакала. Я зевала. Джессику неохотно и вяло представлял ее адвокат. Судья прочла мне лекцию о том, что мы живем не в джунглях, а в цивилизованном обществе и назначила принудительный курс психотерапии.

И вот, лежа на диване, я скребу по ногтям, сдирая с них лак. Психолог — пышнотелая дама, страдающая отдышкой и страстью к бургерам, вызывает у меня почти физическое отвращение. Ее вид, ее запах. От нее «Макдональдсом» за версту несет. Или это — пот? Я тоже не нравлюсь ей и мы обе стараемся как можно скорее закончить курс.

Вся эта терапия сводится к тому, чтобы объяснить мне: нельзя быть Джессику, а если очень хочется и я решаю, что можно, то все равно нельзя. Мы уже третий месяц обсуждаем всякую хрень. Первый ушел на то, чтобы дама поверила: я не помню своих родителей, я не ассоциирую Ральфа с отцом, а Джессику — с матерью. Более того, будь у меня хотя бы мысль, что я — отродье чего-то, похожего на нее, я вскрыла бы себе вены. Зубами.

— Но должна же быть причина! — возражает дама-психолог.

Причина есть, но я не могу назвать его имя. Поэтому, мы начинаем сначала...

— Мне хочется секса, — бормочу я, почти надрывно. — Мой брат не понимает меня. Он считает, что я — ребенок. А я уже выросла... И это желание сводит меня с ума...

После сеанса она опять желает говорить с Ральфом. Я чувствую, как усиляется исходящая от нее, ядовито-мускусная вонь. Она, наверное, часами потом трусы отстирывает! Ральф кивает, обреченно идет за ней.

Когда он проходит мимо, от него ощутимо разит ментолово-эвкалиптовым маслом. Видимо, над верхней губой намазал, чувствительный мой. Как медсестры в госпиталях и сиделки в домах престарелых. Чтобы немного ослабить невыносимые запахи больных тел и продуктов их жизнедеятельности.

Ральфу очень часто приходится бывать в домах престарелых. Но я еще ни разу не видела, чтобы он выползал оттуда вот так — хватая ртом пропахший дымом морозный воздух. Прежде, чем сесть в машину, он какое-то время стоит, пытаясь отдышаться. Я его понимаю. Я этим смрадом по часу в неделю дышу. И еще ни разу не видела в ее приемной каких-нибудь пациентов. Видимо, добровольно к этой женщине никто не придет.

Я пристегиваю ремень. Поторапливаю Ральфа. Он сам во всем виноват: не стоило ему лишать меня парня. И врать, что он ничего не помнит, тоже. Так что нечего тут на двери висеть, словно мешок. За руль и вперед — домой. А что-то не нравится, пусть сдаст меня в цирк уродов.

— О чем вы с ней говорили?

— Она предлагает посадить тебя на успокоительное.

— Еще бы. Если бы я была одержима жратвой, она поняла бы лучше.

— Будет лучше, если ты помолчишь!.. Особенно, на сеансах. Тебе пятнадцать, Верена! Пятнадцать!

— Сколько было Джессике, когда она меня родила? А тебе?!

— Это — другое.

— Еще бы. Чужая боль всегда кажется высосанной из пальца.

— Я не могу с тобой спать. Это неправильно!

— Не хочешь. Так будет правильнее.

Тетя пересушила шнитцели и я намекаю ей, что если она так будет готовить, Ральфу вообще станет незачем жить.

—... ему и так пришлось отказаться от секса и алкоголя. Давай не будем усугублять!

Задохнувшись негодованием, тетя подскакивает на стуле и вместе с ним оборачивается к Ральфу. Тот сидит, опершись локтем о стол. Задумчиво постукивает вилкой по сухому, как коровья лепешка, шницелю. Мыслями он не здесь.

— Ральф! Ты слышишь это?!

Глубоко моргнув, он возвращается из эзотерических странствий. Если он и слышал что-либо, то явно не собирается возражать.