Чтение онлайн

И никакие усилия не могли подавить растущее недовольство.

Когда на футбольном поле кто-то выжег в ночи идеально ровный нацистский крест, стало ясно, что «цветным» наш городишко не станет. Чтобы избавиться от свастики, пришлось снять покрытие: на месте пересекающихся линий трава больше не росла. Пока комитет занимался сбором средств, сирийцы в спортзале что-то не поделили с албанцами.

Отмывая уделанные кровью полы, тетки поняли: игры кончились.

Реальность убила их.

Под разными предлогами, наши самаритянки перестали бегать в приют. Затем перестали пропагандировать. Затем — убирать. Возмущенные бунтом прислуги, беженцы начали бузить больше прежнего и после очередной потасовки со стульями и ножами, родительский комитет поставил вопрос ребром: либо эти травматизированные дети уедут сами. Либо они уедут отсюда на самом деле травматизированными.

Было тому причиной изнасилование и убийство девушки?.. Или же страх, что организация родительских и ночных патрулей перерастет в антибеженское восстание? Или же то, что теткам осточертело врать себе, будто их подопечные не уважают лишь своих женщин, но уважают их... Однажды это просто свершилось. С молчаливого попустительства Комитета помощи беженцам, беженцев вытурили из спортивного зала.

Тетя и Комитет делали вид, что ничего не случилось. Они так же усердно вязали носки, словно от этого зависело спасение чьей-то жизни. Так же много болтали о том, что помогать надо... но пусть этим занимается кто-нибудь другой. Они, мол, сделали все, что могли. И продолжают, да, Карл!

Они продолжают ДЕЛАТЬ!..

***

...Тетя откладывает вязание и с нетерпеливым вздохом косится на громко тикающие часы. Разминая уставшие пальцы, спрашивает, бросает сердитый взгляд:

— Ты уверена, что Ральф приедет к обеду?

— Так он сказал.

— Надеюсь, ничего там снова не сорвалось...

— Будь так, он дал бы нам знать! — не в силах иначе справиться с раздражением, я сильно пинаю пуфик.

— А, ну, прекрати, — ворчит тетя. — Я тоже боюсь, что он не приедет, но я же не порчу мебель.

Сердце замирает и гулко ухает в горле, словно сова. А вдруг, он и правда не сможет вырваться?

В прошлом месяце Ральфа вызвали с половины пути обратно. В позапрошлом — просто не отпустили. В поза-позапрошлом он заболел сам. И вот уже почти шесть месяцев промчалось с тех пор, как он приезжал к нам в последний раз.

Я была верна ему — полтора из них. Мысль пронзает насквозь. Как кусок зазубренного стекла. Хочется взять чертовы часы и проломить ими стену.

Надо было сказать ему.

— Надеюсь, что он успеет! Иначе бифштексы высохнут... Мальчик терпеть не может сухое мясо.

— Он сюда что, пожрать едет!? — вскидываюсь я.

Тетя яростно сжимает маленький рот.

Ограничившись молчаливым презрением, принимается вновь вязать. С таким видом словно спицы в ее руках превратились в орудия пыток; словно она вяжет не шерсть, а мои натянутые нервы.

Я стискиваю зубы.

Пока Ральфа не было, мы как-то сумели с нею сдружиться, притереться друг к другу, найти какие-то общие увлечения. Теперь перемирию наступил конец. Без объявления войны преступив границу, тетя с самого утра наносит удары по болевым точкам. Если Ральф опоздает, то не застанет ее в живых.

— Ты говорила ему про Антона? — осведомляюсь я, раскачиваясь с пятки на носок и обратно.

Тетя хмурится и ворчит.

Она-де, не одобряет, что я встречаюсь с Антоном. («встречаюсь = трахаюсь». Прим. переводчика). В ее времена-де, девушки хранили целомудрие «целомудрие» = «верность Ральфу»). Она свое целомудрие = «целомудрие») до пенсии сберегла (и продолжит беречь его).

Все равно ни одна скотина не покушается.

— Смените-ка тон, фройлян! Не можешь держать ноги вместе, нечего на меня кричать.

Я яростно умолкаю.

Слушая стук часов, я вспоминаю о том, как утратила свое целомудрие. Мембрану, пленку, которую еще называют плевой.

Плевое дело. Ральф даже значения не придал.

Я-то думала, что он отрекся от сказок. Нет, вовсе нет. Сочинил для меня еще одну. Что лишь обо мне и мечтал, и грезил, и видел сны. А потому, когда все случилось, он не понял, что все случилось на самом деле.

Контрольный в голову:

— Ты тоже не помнишь, как я пришел к тебе. В тот вечер, когда ты избила Джессику. Тебе это тоже казалось всего лишь сном...

И я поверила, как всегда ему верила. Хотя сама же рассказала про это сон рассказала.

С Антоном я сразу бы догадалась, что правда выглядит так:

«Вообще-то, я думал тебя послать, но ты сломала Джессике челюсть. Что мне еще оставалось делать? Непросто найти любовницу, когда ты — католический священник в деревне!..».

Антон.

Какая-то кармическая определенность. Маленький протест, жалкий манифест независимости. Попытка не выглядеть брошенной, хотя бы в своих глазах.

— А я вчера фрау Энгель видела, — говорю я резко меняя тему. — Она пила чай у фрау Вальденбергер и сияла от счастья. Говорит: один член хорошо, а два — еще лучше.

— Бесстыжая! — шипит тетя. — Как можно?! Как ты могла сидеть с этой старой шлюхой?..

Я мило улыбаюсь в ответ.

— На попке!

Тетя умолкает, осознав, что я заманила ее в ловушку.

Но ненадолго: праведный гнев пузырится в ней. Она не может молчать, когда речь заходит об Эльке Энгель. Той самой женщине, которая вместо того, чтобы стелить постели в приюте, застелила двумя сирийцами собственную постель.

— А что такого? Почему женщинам нельзя спать с беженцами?

Тетя не по-христиански выругалась и еще яростнее принялась вязать.

— Как можно? Ей почти шестьдесят! А они — еще дети!

Я согласно кивнула.

Двум смуглым юношам с газельими глазами, на двоих, едва исполнилось сорок. Эльке кормила, поила и одевала из и парни не возражали против разницы в возрасте. Возражали дамы из комитета.

Они всегда возражали, когда видели, что кто-то из ближних счастлив.

— Ты прекрасно знаешь, что она соблазнила их не своими молодежными шмотками, а деньгами. Не настолько они тупые, чтобы бесплатно старуху... кхм... любить!

— Это тебя Лизель просветила? — спрашивает тетя.

Фрау Вальденбергер она побаивалась и без нужды старалась не лезть. Тем не менее, не теряла надежды найти нужду... Какой-то очень весомый повод.

— Я и сама не дура.

— О чем вы говорили? — интересуется тетя. — Надеюсь, не о нацистах?

— Об Эльке, — уклончиво отвечаю я. — И еще она злится, что ее хирург не хочет класть ее на подтяжку лица.

Тетя верит и углубляется в пересчитывание петель. Я отворачиваюсь к окну.