Чтение онлайн

— Клыки. Когти. Блестящие глаза. Два человека… эм…

— И все?

— Разве этого недостаточно?

Слова висят между нами. Этого достаточно? Значит, она не ужаснулась, увидев во мне монстра, а как насчет мужчины? У людей есть сочувствие к диким животным, у них нет особого отношения друг к другу.

Неужели хоть раз в жизни меня увидел человек и не испугался? Что я могу показать себя ей, не потеряв ее?

— Ну же, — говорит она. — Я хочу тебя увидеть. Пожалуйста?

Наконец, с рычанием, я заставляю себя двигаться вперед. Когда я чувствую, как свет лампы падает на мое лицо, я слышу, как она вздыхает, и каждое сухожилие в моем теле напрягается в ожидании неизбежного. Крик ужаса, слова ненависти.

От кого бы то ни было, я мог бы игнорировать их, но не от нее.

Они разорвут меня надвое. Последняя оставшаяся вера в моем сердце будет погашена.

— Ого, — говорит она, и на ее губах играет мягкая улыбка. — Ты удивительный.

Рая

Я прикасаюсь к его лицу, и он отстраняется, но я не сдаюсь. Я провожу рукой по множеству пересекающихся шрамов. Его глаза раскосые, как у волка, широко расставленные, каждый прекрасный, совершенный. Щетина покрывает не только его подбородок и щеки, но и до самых глаз, и поперек его толстого носа, лохматая с проседью грива стянута со лба коротким хвостом.

Одно ухо выше другого, оно больше похоже на собачье с мягкой, тонкой кожей и заостренным кончиком.

Вот почему он боялся. Он думал, что я буду в ужасе.

— Твои родители были чудовищами, — говорю я. — Как они могли тебя не любить?

Он делает глубокий вдох.

— Спасибо, но тебе не обязательно…

— Нет. Мне не нужно. Я хочу. Тебе не нужно было бояться, позволив мне увидеть тебя таким.

Его рука ложится на мою талию, а от его прикосновения в животе порхают бабочки. Мне нравится быть здесь с ним, больше, чем, наверное, следовало бы. Я не дура, знаю, что отсюда он мог заглянуть в мою спальню. Он смотрел, как я раздеваюсь? От этой мысли мои соски твердеют под тонкой рубашкой, и я краснею. Мое тело внезапно готово к повторению того, что было раньше.

— Они были моими приемными родителями, — говорит он, его низкий рычащий голос ласкает мою плоть. — Я никогда не знал своих биологических родителей. Меня оставили возле приюта. Должно быть, они знали, кем я однажды стану, — он пожимает плечами, как будто это все давно забытая история, но я вижу боль в его глазах и хочу отвести все это прочь. — Я мало что помню об усыновлении. Прошло почти шестьдесят лет. Что я помню, так это то, что меня оставили в лесу. Я думаю, что было какое-то обсуждение о том, чтобы убить меня сразу, но мои приемные родители не могли этого сделать.

— Шестьдесят лет? — спрашиваю я, пытаясь разобраться. Свет здесь не очень хороший, но на вид ему не больше сорока пяти.

Он кивает.

— Ты видела зубы и когти. Я не человек, я волвен. Все в Пакте. Это тебя пугает?

— Ни капельки. Тебе нужно усвоить, что ничто из того, что ты можешь сделать, не напугает меня. Твои приемные родители были глупы. Они так и не узнали тебя. Человека, которым ты стал. Сильный, защищающий, заботливый. Их потеря.

Он вглядывается в мое лицо, его глаза чуть-чуть блестят в свете лампы, тем же желтым, что я видела в темноте три недели назад. Он смотрит глубоко в меня, затем переводит дыхание.

— Ты не лжешь, не так ли? — что-то мелькает на его лице. Облегчение?

Я смеюсь.

— Нет. Я не вру. Ты бы знал, если бы врала. Я худший лжец в мире.

Он кивает.

— Приятно слышать. Я не люблю, когда мне лгут.

— И если бы я собиралась солгать тебе, я бы использовала твое имя, — я смотрю ему в глаза, ожидая, поймет ли намек. — Которое я не знаю… — добавляю я, когда он смотрит на меня.

— Тулак.

— Тулак… — повторяю я. — Необычное имя.

Он кивает.

— Один старик назвал меня «тентотулак». Было темно, но, говоря это, он перекрестился на груди. Он отделился от своей туристической группы, и я спас его от горного льва. Все, что он увидел, было детским существом в лесу. Кажется, мне было двенадцать. Это было первое имя, которое, как я помню, мне дали.

— Мне жаль. Мир был жесток к тебе. Что… — я не знаю, задавать ли вопрос.

— Скажи это, — рычит он, словно в ответ, и я киваю.

— Что мы собираемся делать с Дэниелом, Тревором, моими родителями и…

— Я убью Тревора Балаура, — говорит он как ни в чем не бывало. — Похоже, он — краеугольный камень во всем этом.

— Нет, — я сглатываю. Он явно не привык к таким вещам. — Это не совсем то, как я решаю проблемы.

— Все в порядке. Тебе не обязательно быть там.

— Нет, я не это имею в виду. Тревор… он отец одного из моих лучших друзей. Я не хочу его смерти. Я все равно ненавижу насилие. Может, ты с ним поговоришь? Он может тебя послушать, — я колеблюсь. — Хотя, я думаю, даже тогда он, вероятно, все еще будет держать моего отца в долгу. Я люблю своего отца, даже если он был готов продать меня.

— Тогда все решено. Я убью Балаура. Нет Балаура, нет долгов.

Я кладу голову ему на грудь, пытаясь все обдумать.

— Нет, Тулак. Я не хочу его смерти. Мне нужно поговорить с Дэниелом. Если он расскажет своему отцу несколько правд, я думаю, что все это…

— Тогда я заплачу долг, — говорит он. — Сколько?

Я провожу пальцами над его сердцем в темноте и качаю головой.

— Спасибо, но я не могу просить тебя об этом.

— Сколько, принцесса?

Мое сердце трепещет. Я люблю, когда он меня так называет.

— Не имею представления. Много, я уверена, — я оглядываю скудное окружение. Я даже не уверена, владеет ли он этим местом или незаконно проник. — Больше, чем мой отец мог заплатить, иначе он не сделал бы ничего из этого.

— Нет проблем. Я заплачу.

— Нет.

— Да. У Пакта есть деньги. Они продолжают говорить мне, что доля принадлежит мне. Я использую свою долю, чтобы заплатить долг твоего отца. Никаких убийств, как ты говоришь. Но я исправлю это для тебя. Ты ни за кого не выйдешь. Я не позволю.