Дневник белогвардейца
Шрифт:
Адмирал должен знать, что я служу не ради честолюбия, а потому, что мне заявляют, что моя служба нужна; я готовь продолжать нести свои обязанности только при условии полного доверия и согласия с моими основными принципами; подчиняться фантазиям Дитерихса и потакать личным интересам Хрещатицкого я не хочу и не буду. Я обещаю, - а даром и впустую я никогда этого не делал, - что сумею смыть всю грязь ненависти и предубеждения, которую сплетня и низость разных ставочных и фронтовых вундеркиндов и хундкиндов вывалили на репутацию Военного Министерства, покрывая этим свое собственное ничтожное убожество и свои грехи. Работы я не боюсь; грехи и недостатки Министерства знаю; знаю также, что как ни редки ряды хороших и добросовестных работников, все же можно поставить настоящих людей на настоящие места и достаточно удовлетворительно справиться с предстоящими нам задачами.
Это не бахвальство, а результат обследований, обдумываний и подсчета. Я смотрю на должность Военного Министра, как на подвиг, как на принятие тяжелого креста и как на последнюю службу своей родине и своему народу; иду на нее по глубокому, сознательному чувству долга и уверенности, что сумею выполнить эти обязанности; поэтому то считаю себя в праве требовать, чтобы с моими мнениями считались, тем более, что я ведь не лезу в политику, не лезу в чужие дела, а требую только доверия и полноты власти в специфических, узких рамках своих обязанностей.
Просил доложить, что если мои условия неприемлемы, то прошу указания, кому передать исполнение должности Военного Министра, и назначения на фронт.
При дебатах по поводу кандидатуры Хрещатицкого, Дитерихс повторил самим же X. сфабрикованную и распространяемую сказку, что его назначения требуют японцы и в самой ультимативной форме, угрожая, при неисполнении, прекратить нам отпуск вооружения и снабжения.
Ответил, что в эту сказку не верю и что все это выдумано и размазано самим X., не останавливающимся ни перед чем для самоустройства; было бы нелепо, если бы японское правительство ставило на одну доску такие несоразмеримые вещи, как оказание или неоказание нам помощи и назначение или неназначение какого-то очень пронырливого и надоедливого, но безразличного для Японии генерала. Абсурдно это и потому, все получаемое из Японии идет к нам не по японской милости, а оплачивается в золотой валюте. Я прошу запросить официально японскую миссию и уверен, что она выразит недоумение по поводу сочиняемой Хрещатицким сказки. Я уже запрашивал по этому поводу Владивосток и получил от Розанова телеграмму, в которой тот сообщает, что начальник японской миссии ответил, что, по его мнению, никакого особого инспектора на Дальнем Востоке не надо и что они не считают себя в праве мешаться в назначения нашего личного состава.
На мою просьбу проверить происхождение присланного Владивостокской контрразведкой письма генерала Потапова на имя какого-то "дорогого Бориса Ростиславовича",
Дитерихс ответил отказом, заявив, что это "апокриф или провокация".
В Ставке уверяют, что Дитерихс, Хрещатицкий и Ко. задумали под видом стратегического резерва восстановить гвардейский корпус, как основание будущего монархического переворота; поэтому то все назначения в этот резерв делаются из бывших гвардейских офицеров.
При желании сварить жирные щи из старого топора в выдумках не стесняются.
Для чешско-русского хамелеона новый монархический вольт не представляет ничего особенного; в Киеве он именовал себя республиканцем, а в Сибири стал монархистом.
Вечером был на прощальном обеде у японского генерала Такаянаги в частной беседе заявил, что уезжает в Владивосток для доклада Главнокомандующему японскими войсками о положении дел на фронте и в Омске и о необходимости оказать нам более реальную помощь, чем это делалось до сих пор.
Тяжелое положение Омска делает Семеновщину все более и более наглой судный отдел и канцелярия комитета по охранению законности (председатель Министр юстиции) наполнены жалобами на грабежи и насилия, чинимые Семеновскими агентами; китайский консул жалуется на постоянные случаи ограбления китайских купцов при осмотре их чинами контрразведки на станции Даурия; американский консул заявил многомиллионный иск от фирмы Вульфсон за захваченные Семеновым два вагона ценной пушнины. Телеграфирую, прошу Сыробоярского повлиять на Читу, но все бесполезно; такие язвы выжигаются только каленым железом.
Из Владивостока прислана краткая сводка деятельности Хорвата; очень характерно, как сам Верховный Уполномоченный и его ближайший антураж разобрали себе свободные земли Посьетского района; самому Хорвату отведен кус в восемнадцать тысяч десятин земли, одному из деятелей дальневосточного комитета Тетюкову - в двенадцать тысяч десятин, остальному антуражу по важности и по способности.
К сожалению, это не выдумки контрразведки нового состава, опорочивающей старых владык, ибо подтверждено документами и официальными справками.
И такие-то люди брали на себя святую и чистую задачу спасения родины, ее оздоровления и вывода на новую дорогу. Неужели же в их голову не забрели мысли о том, какое великое зло они творят, рельефно показывая населению, что за люди стали ко власти; неужели они не понимали, что никто не поверит соусу о важности разведения в крае племенного скота и о том, что сия важная задача под руку только Хорвату, Тетюкову и иже с ними.
Последнее, быть может, и верно, но время ли заниматься такими, вызывающими сомнения, нарекания и сплетни, операциями; ведь, не те времена, когда всем предержащим было плевать и на общественное мнение и на настроение всего населения. По истине "ничему новому не научились и ничего старого не забыли".
Просил Головина еще раз поговорить с Адмиралом об освобождении меня от должности; атмосфера несогласия между мной и Дитерихсом начинает распространяться на деловые отношения между Ставкой и Министерством; низы нахохлились и повторяются времена ссоры Лебедева и Степанова. Устранить это приказами нельзя, ибо оно в психологии служащих топорщиться за свое и за своих; между тем, это совершенно не допустимо.
Раз Дитерихсу доверен фронт и Ставка, то очевидно, ему вручен максимум адмиральского доверия, а поэтому его взгляды и решения должны над всем превалировать; в силу этого соображения меня надо убрать, заместив таким лицом, которое было бы солидарно с его взглядами.
Оперативная сводка гласит, что на фронте развиваются упорные бои; термин "упорные" мне очень не нравится, так как показывает, что первый ударе наш не был потрясающим, и что красные оказались способными на "упорное" сопротивление т. е. то, что не входило в расчеты Ставки.
Дитерихс очень бережно, но безостановочно вводить в дело свои резервы; с этой точки зрения он руководит операцией очень спокойно и умело; скверно только то, что все эти резервы совсем не то, что подразумевается под прикрывающими их номерами дивизий.
Еще хуже то, что сводка сообщает, что местами обнаруживается переходе красных в контрнаступление.
Тем не менее, впечатлительный Омск ожил и подбодрился; местные языкоблуды раскудахтались во всю и разносят сообщения о решительных победах и разгроме красных
В Ставке опереточные (заменяет "оперативные") вундеркинды насмешливо на меня оглядывают; особенно проникновенно, с величавым спокойствием гениального прозорливца
смотрит на меня Андогский; не сомневаюсь, что все сообщенное ему мной по возвращении из поездки на фронт отнесено им на счет моего "острого пессимизма" и "паничности".