Чтение онлайн

Мордвинов создал образ Верейского с большим вдохновением. Немалую радость принес актеру и сам процесс работы над ролью. Если говорить о главном, что сумел выразить Мордвинов в Верейском, так это живучесть традиций русских и советских ученых, их патриотизм, верность долгу. Вместе с тем Мордвинов сумел придать образу краски особой неповторимой индивидуальности. Это был ученый «первой величины», однако лишенный всякой «академической солидности», юношески молодой и непосредственный, жадный до всего нового, предельно искренний во всех проявлениях своей любви и ненависти. Неугомонный, зоркий и чуткий, это был человек огромной душевной чистоты, незаурядного ума и таланта. Самая яркая черта Верейского — Мордвинова — влюбленность в жизнь, активное отношение к действительности, заинтересованность в людях. В пьесе не много данных, по которым мы могли бы судить о практической научной деятельности Верейского. Однако ученый авторитет Верейского не вызывал сомнения. Мордвинов использовал каждую, даже самую незначительную деталь, чтобы подчеркнуть остроту мысли своего героя, точность его наблюдений, ясное понимание цели. В игре Мордвинова было множество интересных бытовых деталей, из которых складывается образ. Взять хотя бы привычку актера часто моргать глазами в минуты особого волнения или обыкновение лукаво, со смешинкой щурить глаза, что так органично вошло в роль Верейского. Все это, умело и ненавязчиво зафиксированное в роли, придавало особую трогательность образу Верейского. Но за сердечной шуткой, мягкой иронией у Мордвинова — Верейского все время ощущалось внутреннее беспокойство за происходящее вокруг. И оно передавалось зрителю, который верил, что именно такой человек, как Верейский, сумел первым распознать Лосева, заподозрив его в продаже за границей секретной рукописи, верил, что Верейский неспроста вступил в борьбу со своим старым другом, профессором Добротворским, совершившим антипатриотический поступок, и что, какой бы тяжелой ни была эта борьба, Верейский выдержит ее до конца.

С особой силой и темпераментом проводил Мордвинов сцену суда чести. Здесь была кульминация образа и всего спектакля. Единым народным судилищем представлялся актеру зрительный зал театра, когда он в роли общественного обвинителя обращался к сидящим в рядах… Доброе лицо Верейского становилось непривычно суровым и сосредоточенным. Он начинал речь: «Я, один из членов семьи советских ученых, облеченный доверием суда чести, вами избранного, обвиняю тех, кто забыл о своей национальной гордости, кто унизил честь и достоинство нашей Родины…»

Верейский, созданный Мордвиновым, — образец пристрастного прочтения роли, активного отношения к герою. Должно быть, поэтому не Лосев, не Добротворский стали основными героями спектакля, а им стал академик Верейский.

Среди ролей, сыгранных Мордвиновым в эти годы, особняком стоит роль Костюшина в пьесе А. Сурова «Большая судьба» (в Театре имени Моссовета пьеса шла под названием «Обида»). Дело в том, что она стала полярной многим героическим ролям актера, потребовала от исполнителя иного подхода, иных выразительных средств.

Второй секретарь райкома партии Костюшин — отрицательный образ. Отставший от жизни, с ограниченным кругозором, неуч, он возомнил себя всемогущественным божком района, вовсю командует людьми, берет где окриком, где на испуг. Со стороны посмотреть, Костюшин преисполнен поистине титанической деятельности — «иной раз на дню восемь-десять докладов», — говорит он. И мы верим, что он и вправду ведет «мученическую жизнь». Но вся его ретивость, горячность иллюзорны, дальше чехарды с бесчисленными сводками, звонками во всевозможные инстанции они не идут, пользы не приносят. В интересной режиссерской работе над спектаклем у постановщика В. Ванина не было прямолинейного подхода к персонажам пьесы, в том числе и к Костюшину. Первый секретарь райкома Телегин знал в свое время Костюшина как «человека с огнем». Для понимания образа это определение имело большое значение.

Поначалу образ Костюшина был для Мордвинова не ясен. В тексте пьесы говорилось, что Костюшин убивает лебедя, а ремаркой даже предусматривалось чучело этого лебедя в его кабинете. Но истреблять такую красивую птицу мог только глупый, безжалостный и недалекий человек, а Мордвинову Костюшин представлялся натурой сильной, мужественной. Костюшин — сибиряк, хороший охотник, и актер попросил Сурова ввести в пьесу рассказ Костюшина о его поединке с медведем. Это сразу меняло представление о Костюшине. Образ выиграл и от дописанной драматургом сцены, возникающей наплывом в первом действии. Сцена эта возвращала зрителя к 1931 году, когда кулаки прятали и жгли хлеб, и показывала смелый поступок Костюшина, не побоявшегося наставленного на него обреза и вставшего на защиту Телегина. И рассказ о поединке с медведем, и этот эпизод позволили Мордвинову приемом контраста резче противопоставить Костюшина прошлого Костюшину сегодняшнему, показать, во что могут выродиться положительные свойства человеческого характера.

В противоположность Костюшину из постановок других театров, где его изображали безоговорочно отрицательным типом, Мордвинов попытался глубже проникнуть в характер своего героя, показать причины, по которым Костюшин отстал от жизни, потерял связь с людьми, сделался ординарным делягой. В этой связи Мордвинов выделял то место в роли, где Костюшин с неподдельным негодованием встречает предложение одного из своих сослуживцев перейти на покой. «Ты чему меня учишь, дьявол? — возмущается Костюшин. — Я тебе покажу покой (погрозил кулаком). Я не жалел для партии ни сил, ни здоровья и жалеть не буду и тебе не дам, никому не дам укрывать свои силы. Я тебе покажу покой!..». Мордвинов дает понять зрителю, что Костюшин никакой не вредитель, что он искренне предан партии, честен в своих поступках и помыслах. Поэтому финальная сцена спектакля, где сменивший Костюшина на его посту Телегин посылает своего предшественника на учебу, не выглядит какой-то искусственной, а подготовлена всей логикой развития образа. Зритель расставался с Костюшиным, будучи уверенным, что тот вылечится от «зазнайства и всезнайства».

Однако такой замысел роли не препятствовал Мордвинову играть в остросатирической, почти гротесковой манере. С подлинным комедийным блеском проводил актер всю сцену Костюшина из второго действия. В огромных унтах и необычайных размеров меховой дохе метался Мордвинов — Костюшин по своему неуютному кабинету, взахлеб давал распоряжения, одних хвалил, другим грозил, превращал Жюля Верна в Жюля Рида, походя замечая, что это все равно, а потом вдруг как-то сникал и повторял безучастно «… в обоз, значит».

В роли Костюшина Мордвинов мастерски донес до зрителя пафос утверждения непогрешимости собственной личности, пафос чванливого лжемогущества. Словно в один образ свел он тех людей, которых, будучи Огневым или Петровым, сам критиковал, ставил на место и выводил на истинный путь. Развенчание «горловщины», «ратниковщины» вылилось здесь в развенчание «костюшинщины» как вредного общественного явления, и суд над ним вершил сам Мордвинов.

После нескольких лет работы над образом современного героя Мордвинов вновь возвращается к классике — в 1952 году Театр имени Моссовета показывает премьеру драмы М. Ю. Лермонтова «Маскарад».

Роль Арбенина в лермонтовском «Маскараде» можно назвать вершиной сценического творчества Н. Д. Мордвинова. Арбенин — Мордвинов навсегда вошел в историю советского театра, и без него уже нельзя себе представить изучение театра Лермонтова.

Работу Мордвинова над Арбениным, которая непосредственно началась еще в предвоенном 1940 году, можно условно разделить на три этапа. Первый — это участие актера в экранизации лермонтовской драмы режиссером С. А. Герасимовым.

Следующий этап — постановка спектакля «Маскарад» Ю. А. Завадским и И. С. Анисимовой-Вульф в 1952 году и, наконец, последний — возобновление «Маскарада» в начале 1964 года, к 150-летию со дня рождения Лермонтова, в измененном варианте, когда Ю. Завадским и И. Анисимовой-Вульф была осуществлена новая редакция лермонтовской драмы, введена роль фантастического дирижера, как бы повелевающего ходом действия и судьбами героев, когда появились многие новые исполнители. Именно эта редакция была по достоинству увенчана присуждением Ленинской премии Ю. А. Завадскому и Н. Д. Мордвинову. Отметим, что эту высокую оценку Мордвинов получил первым из драматических актеров.

Если попытаться проследить историю подготовки актером роли Арбенина, эволюцию этого образа за двадцать пять лет, то материала хватило бы на целую книгу, своеобразную актерскую исповедь. Многие страницы в этой книге были бы обращены к творчеству М. Ю. Лермонтова, пожалуй, любимому поэту актера.

Мордвинов еще с детства полюбил Лермонтова, подростком выучил наизусть «Демона». Мордвинов не раз говорил, что Лермонтов был первым поэтом, который пробудил в нем, тогда еще совсем молодом актере, гражданственность, чувства патриотизма, романтическую любовь к своей Родине. Он же привил уважение к простому русскому человеку, его широкой натуре и щедрому сердцу. С юношеских лет разделял актер увлечение Лермонтова Кавказом, горцами, вдохновившими поэта на создание легенды о Мцыри, восхищался дерзким Демоном, его гордой враждой с небом, завидовал не знающим границ силе и удали героям «Песни про купца Калашникова».

Когда в 1939 году, в связи со 125-летием со дня рождения М. Ю. Лермонтова, в Ростове театр задумал поставить «Лермонтовский спектакль», одним из его режиссеров стал Мордвинов. Он же и открывал спектакль, с большим чувством и вдохновением читая поэму «Демон».

Приступая к экранизации «Маскарада», С. А. Герасимов пересмотрел немало исполнителей на главную роль. Среди них были многие известные мастера сцены. Однако пробы не удовлетворяли постановщика. Тогда Герасимов письмом пригласил на пробу Мордвинова. Актер показал Герасимову свои фотографии в ролях, прочитал несколько сцен с баронессой Штраль. С той встречи, можно сказать, началась непосредственная работа Мордвинова над Арбениным. Спустя много лет со времени съемок Мордвинов с большим удовлетворением вспоминал совместную работу с С. Герасимовым, называя его умным художником, чутким знатоком актерской психологии. Особенно трудными оказались первые репетиции — никак не удавалось подступиться к образу. Мордвинов никогда не бывал в игорных домах, карт в руки не брал, да и все эти люди — Казарин, Шприх, Звездич — были ему непонятны. Нелегко было освоить и костюм, фрак и котелок сидели плохо, казались инородными телами как для самого исполнителя, так и со стороны. Тогда Герасимов пошел на хитрость. На первой же репетиции в декорациях он сказал, что они ему не нравятся, и он будет их менять. «Играйте свободно, потом переснимем!» — обратился он к Мордвинову. Это помогло актеру почувствовать себя свободным, и роль пошла. Благое действие оказала и одна из первых съемок на натуре: заснеженный Петербург в сероватой дымке угасающего дня. В наряде инея Исаакий, Адмиралтейство. Типичный для тех лет возок с ямщиком. Заработал ветродуй. Актер почувствовал себя в образе…