Чтение онлайн

18/XI

Говорил с Усовым и Чаплиным о сценарии «Короткое замыкание». Рассказал, чем и почему недоволен тем, что они сделали с повестью и главным действующим лицом. Предложил свое и усложненное представление об образе и, кажется, испугал режиссеров. Ну так им и надо. Делать то, что они предлагают — твердолобого и прямого, как телеграфный столб, — не буду. Не хочу.

Говорил, что из самобытного сделали знакомое. Вместо интересной и захватывающей поэмы об электричестве и власти человека над ним… Ведь в единоборстве человека с гигантской силой выявляются превосходные черты характера человека. А сейчас сюжет с массой знакомого и нетипичным, маленьким человечком в центре. Это — прошлое искусства.

Поэзия — власть над громадной силой. И в этой ситуации пропеть гимн характеру.

Утеряна поэтичность повести, настаивают даже не на психологии, а на занимательности.

Человек и стихия, которой управляет человек. Да, с ошибками большими, но чем они больше, тем интереснее, как он выберется из них.

Человек не придаток машин, а творец, их повелитель. Поднять человека до творческого отношения к жизни, до подвига.

24/XI

«ЛЕШИЙ» (МОСКВА)

Дирекция настояла, чтобы играл я, а у меня нет никакого желания. Вчера была «репетиция». Ю.А. перед репетицией сказал напутственную речь.

Понял, что от меня хотят всего того, что узаконено со времен первых постановок Чехова в МХАТ и чего я никак не могу выполнить. Очевидно, не имею на это душевного права. А то, чего я хочу, встречает отпор.

И тем не менее, работая эти четыре дня над ролью (я забыл текст начисто), чувствую, что меня опять и опять тянет взорваться и взорвать материал.

Почему он Леший?

Только ли потому, что он в лесу, или потому, что он другой, непохожий, с дичинкой (для других), со своими свежими, от природы взятыми чувствами, мыслями, желаниями. И тогда он может быть трактован как угодно коряво, не прилизанно, не плакатно, нервно, взвинченно, протестующе, вызывающе.

Мне в нашем спектакле многое мешает. Очень хороший исполнитель Федора, а мешает потому, что он, Федор, хотя и на другой основе, несет качества, нужные мне для Лешего. А дублировать его мне не захотелось с самого начала. Я и проиграл, не найдя ничего другого… остался между двух стульев. Мягкость — новое для моего актерского существа, лиричность — не восполнили основного в характеристике образа. Я показался в новом качестве на сцене, но не сделал характера в пьесе. Он вял, неубедителен, не приведен к бунтарскому вызову финального монолога. Он не вырывается из этой среды.

Попробую сегодня разрушить все, что делал до сих пор […]

Полный зал.

Великолепный текст и очень хорошие исполнители. Это так редко в наших театрах. Говорить текст — одно удовольствие, такой он свой для каждого образа, такой сочный и глубокий, то душевный, то ироничный… И это все прекрасно чувствует сегодняшний зритель. Он так внимателен и как будто приятно удивлен и смеется и наслаждается.

Пьесу бы, как баховскую мессу, разыграть, плести, как кружево. В значительной мере это умение утрачено. Потеряно потому, что не на чем было растить его, потому, что забыли о нем позаботиться, потому, что уже никому в голову не приходит, что оно возможно. А если и возможно, то не придет само собой. В лучшем случае, в театре разрабатывается та или другая роль, а не роли, не ансамбль.

18/XII

«Мосфильм» предлагает пробу [548] на «Секретаря обкома» — Кочетова — рязанское дело.

Увы, зритель редко отличает плохую роль от плохого исполнения.

Я не хочу, чтобы обо мне так думали, тем более что пока нет оснований сомневаться в своих способностях.

А перспективы?.. Ну, отказываюсь, ну, протестую, ну, бунтую… А что дальше?

Перспективы… да нет у меня перспектив. Будет роль — сыграю, не будет, то есть не напишут или не возьмут написанное, и — не сыграю…

А мечты…

Есть два рода мечты, разные и противоположные… Одна — действенная, конкретная и направленная, а другая мечта — маниловская.

Цену последней я знаю, и она меня не увлекает, не успокаивает. А вот от реальной мечты меня оберегают и дирекция и товарищи, берущие всю нагрузку на себя. Живу, как в коммунизме.

А тут еще…

Душевная слабость стала брать верх, повергает в уныние и пессимизм… должно, старею…

Лишь бы не сдать своих позиций в искусстве.

20/XII

Говорил опять о кочетовском сценарии.

Прообраз рязанца я играть не буду. Кочетов с режиссером стыдливо обходят все мотивировки образа, обескровливают его, лишают его поводов, побудивших принять не только решение, приведшее к самоубийству, но и вообще — к какому бы то ни было решению. Сузили возможность говорить на большую и интересную тему. Не дают? Тогда и мне делать нечего.

— Почитайте режиссерский сценарий.

— Давайте. Но тенденция, положенная авторами в отображение этих людей, жестка, и из нее не вырваться, да и не для чего вырываться, раз она — тенденция.

26/XII

Смотрел у нас «Ночной разговор» [549] .

Увы — дрянь. Театр никак не может удержаться на уровне.

Только что заявляли, что всё только для искусства, а выпускаем спектакли для галочки.

Так мы играем, не любя, о любви, о долге, его не придерживаясь, об этике, ей не следуя… Так можно доиграться до того, что нам перестанут верить, как утопающему, который трижды обманывал прибегавших на его зов: «Помогите».

30/XII

«ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ»

На этом и кончается мой год…

Прощай, 62-й.

Много было хорошего, дурного, непонятного, ясного… всякого, как в каждом году, если человек к чему-то стремится, рвется.

И все-таки, он — великолепный год; пусть же старый передаст эту эстафету — новому 63-му, с непременным наказом сохранить мир, а мне дать работу…

17/I

«ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ»

Что на сегодня?

Да в общем работать в том же плане.

Зал все время переполнен. Спектакль шел хорошо.

Жаль, что наши молодые артисты не понимают вред от постоянных отвлечений: между текстом автора шепотом идет другой, от себя, текст. Не стали позволять этого в сценах, где участвую я, продолжают в сценах, где остаются одни.

Да, 15/I передавали по телевидению сцену с Борисом из 2-го акта, заключая вечер, посвященный памяти Станиславского.