Чтение онлайн

Я была благодарна Святому духу за его солидарность. Но у меня тоже не было слов. Я нащупала листок бумаги у себя в кармане. Нет, я не способна произнести ни одного слова.

Не было слов, но были мы и Бог. Бог излучал несказанный свет, он был гораздо ярче солнца.

Прошло еще некоторое время, прежде чем мы поднялись. У выхода столпилась толпа. Тревор Блейк опять встал у выхода и мешал людям выходить. Потом мы оказались на улице, кто-то подал машины, мы сели в одну из них и поехали по направлению к Голдерз-Грин. Там гроб скользнул по рельсам в маленькое отверстие в печи. Только потом я узнала, что евреев не положено кремировать.

Я приехала в дом Джулии, где меня ожидали доктор Эмери и мистер Леон. Они были в гостиной на первом этаже. Я поднялась наверх с яркими флюоресцирующими зелеными ярлычками. Я должна была прикрепить их к тем вещам, которые хотела отдать на хранение. Те мелкие вещи, которые я собиралась взять с собой в Париж, я должна была оставить наверху лестницы, и мистер Леон отправит их в гостиницу.

— Не торопитесь, — сказал мне вслед доктор Эмери. — Выберите все, что хотите взять в Париж. Ваш отец позже оценит все вещи.

Я стояла у дверей ее спальни и смотрела на картины с изображением Везувия и на серебряную старинную шкатулку, где она хранила свои драгоценности. Я прицепила к ним ярлычки. Потом я увидела ее кровать и прилегла во впадину с ее стороны, свернулась клубочком и лежала до тех пор, пока не услышала, как они зовут меня и спрашивают.

— Вы уже закончили?

Вначале я крикнула:

— Да, — и потом добавила: — Еще не совсем.

Опустила ноги на пол и не, оглядываясь, вышла из комнаты.

Я вошла в мою комнату, там на стене были дырочки, оставшиеся после того, как сняли картинку с изображением Иисуса. Там были все мои лондонские куклы и мозаики, которые Тревор Блейк дарил мне на каждое Рождество. Там были боа из перьев, бархатные шляпки, которые я надевала только в Лондоне. Там лежал журнал, который я читала в кровати всего лишь двадцать дней назад.

Я пошла наверх в белую рабочую комнату Джулии. На столе лежала записка: «Купить берлинскую лазурь, позвонить Белинде Бельвиль, нитки 3 Х 12». Я взяла эти записи, потом сбежала вниз и бросила ярлыки на стол.

— Я не могу заниматься этим, — сказала я. — Пусть все решает отец.

— Но все принадлежит вам, — заметил мистер Леон.

— Тогда, со временем, я вернусь сюда и смогу заняться этим.

Я прошла мимо них, вышла в дверь и повернула на Белгрейв-сквер. Там не было жилых зданий, только резиденции посольств.

В самолете отец и Мишель тщательно охраняли лежащий между ними сверток.

— Так, это просто так, — ответил Мишель в ответ на мой вопросительный взгляд. Отец смотрел в иллюминатор.

— Что это? — спросил таможенник, показывая на сверток.

Отец посмотрел на Мишеля, и тот — на меня. Они спросили, можно ли мне пройти в переднюю часть салона. Таможенник не согласился.

— Вы же летите вместе. Вот и оставайтесь на своих местах. Откройте сверток.

Отец вздохнул. Я уже начала догадываться.

Мишель начал развязывать шнурок и развертывать коричневую оберточную бумагу. Там была маленькая бронзовая урна, с запечатанным горлышком. Таможенник попытался открыть урну.

— Не делайте этого, — сказал отец. — Там прах моей сестры.

Урну убрали, и мы больше никогда не вспоминали об этом. Иногда я пыталась отыскать ее в кладовке, за сервизами. Но они очень хорошо спрятали ее. Я не поехала в Лондон — вещи Джулии прибыли в Париж. Я хотела повесить в спальне картины с Везувием, но они были слишком большими.

Мне пришлось подписать какие-то бумаги.

— Это по поводу дома, — сказал отец. Я спросила, кто его купил.

— Мы их не знаем, — был его ответ.

— Драгоценности в банке, — заверил меня Мишель.

Я хотела посмотреть их, но он ответил:

— Позже.

Отец дал мне на подпись документ, согласно которому я могла приходить в хранилище. Но хотя я продолжала искать прах Джулии в глубине шкафов, мне не хотелось видеть ее украшения в хранилище.

Мишель сказал, что поскольку я не стану учиться в Курто, мне следует остановить свой выбор на Луврской школе.

— Там будет половина девушек, с которыми ты училась раньше, — добавил он.

А я бы предпочла снова работать в бутике, хотя отец настаивал на том, чтобы я помогала ему в магазине.

Теперь, обнаружив в аптечке наркотический сироп от кашля, я стала спать. Я приноровилась, выпивая сразу половину бутылки, проводить время в забытьи, лежа на диване. Я хотела увидеть Джулию во сне. Когда я чувствовала приближение забытья, то направлялась к дивану, чтобы упасть лицом вниз на его потертый плюш, и, крепко обхватив подушку, отдаться во власть сна. Она была рядом, она ждала меня с другой стороны темноты, желая объяснить мне, что она не умерла.

Телефон звонил и звонил. Я вставала с дивана и брала трубку — это, как правило, был Мишель. Он говорил, что я ему нужна в магазине с ключом или еще с чем-нибудь, что он забыл дома. Сначала я просто опять проваливалась в сон, но он продолжал тревожить меня. Мне приходилось вставать, брать такси и ехать в магазин. Отец, я и Мишель возвращались домой только вечером. Я чувствовала себя, как собака, которую силой выгоняли на прогулку.

Однажды Мишель разбудил меня в девять утра.

— Почему?..

— Ты нам нужна. Мод заболела.

Я протирала витрины специальной жидкостью, смахивала пыль с бронзовых фигурок животных из египетских пирамид и с терракотовых амурчиков — из греческих захоронений.

Покупатели приходили и уходили, я отвечала на их вопросы, иногда сама толком не зная правильного ответа. В первые две недели, когда я работала там, все зеленое было из Луристана, каждая фигурка женщины была Танагрой, а каждый черепок — этрусским. Я не знала цен: этим занимался Мишель, они были записаны в большой коричневой книге.