Чтение онлайн

— Один тип в «санбим-шесть»… — начал Джоффри, но тут в гостиную вошел Фред Смизерс. Как ни странно, брюки гольф, глаза и голос ничуть не поколебали его душевного равновесия. И свою подготовленную речь он отчеканил без запинки.

— Мой милый мальчик! — сказал он, истово сжимая руку Джоффри, дабы выразить то сдержанное, но глубокое чувство, которое при встрече непременно испытывают братья в Строительстве Империи. — Рад вас видеть, и в добром здравии притом. Добро пожаловать на Старую Родину! В гостях хорошо, а дома лучше, э? Считайте этот дом своим родным кровом, пока вам в нем будет нужда. Я знавал вашу милейшую матушку. Красавица была, а уж посадка! Так и летит впереди всей охоты… Ну садитесь же, мой милый мальчик, садитесь и рассказывайте все свои новости. В вашем округе все обстоит благополучно? Никаких неприятностей с туземцами, да и вообще, э? Я чертовски интересуюсь, как там теперь и что, знаете ли…

Трудно сказать, как долго продолжался бы этот несколько бессвязный монолог. Старик был сильно возбужден и тоже немножко грезил наяву: словно бы под отчий кров возвратился тот сын, которого у него никогда не было. И эта смутная фигура заметно заслоняла от него реального Джоффри, отвечала именно так, как следовало, и полковник почти не воспринимал готовые клише Джоффри, его надлежаще почтительные «сэр», словно подчеркивавшие безупречность его манер. Но полковника перебило появление кузена, которому тоже не терпелось произнести собственную небольшую речь о том, как лучшие сыны Страны поддерживают славные традиции, и добро пожаловать, добро пожаловать на родину! Затем вошла Алвина, несколько разгоряченная, раздраженная, заносчивая… Но гиацинтовые кудри и широкие плечи покорили и ее (хотя и не подобно coup de foudre [23] , который поразил Джорджи немотой), так что она тоже забыла приготовленную речь. Вместо того чтобы обдать его (в лучшей клив-исткортской традиции полунамеков) кисло-сладким удивлением: как необыкновенно скороон приехал, она неожиданно для себя тоже только выразила удовольствие, что видит его у них. Бесспорно, Джоффри обворожил всех, и столь же бесспорно, хотя он был явно доволен, такой ласковый прием его ничуть не удивил.

Джорджи, словно в полусне, слушала обмен комплиментами, ни слова не понимая, и робко поглядывала на материализовавшуюся Мечту в элегантном твидовом костюме. Взглянуть ему в глаза она не решалась, хотя они не были ни неприлично дерзкими, ни даже слишком выразительными. Собственно говоря, они отличались той корректной, истинно джентльменской степенью отсутствия какого бы то ни было выражения, которая всегда словно бы граничит с идиотизмом, но никогда эту границу не преступает. Нет, Джорджи просто чувствовала, что стоит их взглядам встретиться, и она покраснеет с видом жалобного обожания, свойственного тоскующим пуделям… Она вдруг заметила, что Алвина хмурится на нее и вскидывает голову — нетерпеливо, по-лошадиному. Боже мой! Ведь комната не готова… Джорджи вскочила с такой виноватой торопливостью, что наступила кузену на большой палец, вынудив этого страдающего мозолями джентльмена испустить пронзительный вопль и прервать весьма красноречивые рассуждения о родственных связях Хантер-Пейнов, Смейлов и других старинных аристократических семейств. С торопливым «извините, кузен» Джорджи, заалев, выбежала из гостиной.

— Что такое с девочкой? — раздраженно сказал кузен, нянча пронизанную болью ступню. — Она придавила меня, как ломовая лошадь.

— Я дала ей поручение, — холодно оборвала его Алвина.

Дверь за Джорджи закрылась мягко, без малейшего стука — так осторожно, словно во искупление недавней неуклюжести она придержала ручку; прижатые к горящим щекам ладони сказали ей, как она покраснела. Наверху в свободной комнате, которую про себя она уже называла «комнатой Джоффри», на нее испуганными глазами посмотрела из зеркала почти багровая Джорджи.

— Дура! — прошептала она. — Идиотка неуклюжая! Уродина!

И она дернула себя за нос так, словно хотела выдернуть его с корнем и заменить на изящный белоснежный носик маркизы Помпадур или на прямой греческий нос, слывущий у знатоков образцом красоты, хотя сама Джорджи считала такие носы слишком холодными и несколько мужеподобными. Но как все-таки тяжело, если ты родилась с носом, как… ну да, как у старой лошади, которую пустили на подножный корм. «Может быть, — подумала Джорджи, — не будь мама такой лошадницей, нос у меня был бы больше похож на человеческий!» Ее глаза наполнились слезами досады, горечи и жалости к себе, и ей тут же пришло в голову, что она, когда плачет, становится уж совсем безобразной. А ведь в романах героини в слезах всегда выглядят обворожительными, да и герой уже тут как тут, исполненный сочувствия и с изящным кружевным платком наготове.

— Дура! — повторила она и добавила без всякой логики: — Не будь дурой!

Тут она вспомнила, что у Джоффри нос тоже «фамильный», как выражалась Алвина, снимая с себя всякую ответственность за эстетические изъяны своих порождений и их нюхательных придатков. «Будь я мальчиком, — уныло подумала Джорджи, — это было бы нестрашно. Он же красавец!» И тут же спохватилась, что не помнит точно, какой у Джоффри нос, да и все лицо, так как в ее мыслях он еще не вполне отделился от полковника Далримпла. Надо будет незаметно, но по-настоящему разглядеть его. А раз нос у него фамильный, так, может быть, и ее нос не так уж плох… Почти утешившись, она позвонила и с помощью служанки постаралась сделать его постель насколько возможно удобнее.

Такого волнующего вечера в «Омеле» Джорджи не помнила. Приготовления к обеду велись с беспрецедентным великолепием, чтобы достойно почтить благородного сына Империи, который, к сожалению, даже не заподозрил, что ему предлагают банкет, и только с надеждой подумал, что не всегда же они едят так скверно. Улучив удобную минуту, полковник выскользнул из дома и вернулся из трактира с бутылкой виски и бутылкой так называемого портвейна. Увы, ему пришлось уплатить за них наличными, не то он купил бы куда больше. Осторожно пробираясь обратно, — чертовски неудобно, если старуха Исткорт или ей подобные увидят, как он несет бутылки, — он скорбел о своем неумении экономить и сожалел о поездках в Лондон и о слишком уж многочисленных ставках «на верняк», который обходится так дорого. Как было бы приятно угостить мальчика коктейлем, пристойным кларетом, а после обеда — добрым старым портвейном и коньяком… И да, черт побери, в честь его приезда следовало бы раздавить бутылочку шампанского! Укрыв бутылки в угловом буфете в столовой, полковник вернулся в гостиную и сказал, что от жары у него побаливают старые раны и за обедом ему надо быть поосторожнее.

Подстрекаемая Джорджи, Алвина решилась на неслыханную роскошь. Из выстланного зеленым сукном ларчика, хранившегося у нее под кроватью, было извлечено лучшее серебро — собственность Алвины, прискорбно поубывшая в количестве со дня ее свадьбы. Заботам Нелли был поручен обеденный сервиз из белого фарфора с пышным красным узором и позолоченными краями — под угрозой ужасного возмездия, если он потерпит хоть малейший ущерб. Джорджи где-то откопала розовые колпачки из гофрированной бумаги на серебряные подсвечники. Это подвинуло Алвину добавить к худосочным бараньим котлетам, с неохотой отпущенным угрюмым мясником, еще и цыпленка. Нелли получила распоряжение обезглавить топором самого юного из петушков, но она отказалась наотрез и явно вознамерилась превзойти Лиззи по части «родимчика». И Алвина сама доблестно совершила этот подвиг. Жертва же в дальнейшем оказалась очень для своего возраста жесткой. Джорджи нарезала в саду цветов и, поднимаясь к себе переодеться, думала о том, как элегантно выглядит стол — чистая белая скатерть, серебро, лучшие рюмки, колпачки и самые красивые розы возле прибора Джоффри. Но затем она с грустью обнаружила, что ее единственное «приличное» вечернее платье стало ей тесновато. Значит, она совсем распустилась и мало двигается. Но, может быть, теперь, когда ей есть с кем совершать прогулки… Свои ожерелья она недолюбливала и надела старомодный золотой кулон с жемчужинками. Мистер Перфлит и его замашки были очень далеки от ее мыслей: она даже не вспомнила — такова женская безмятежная способность забывать все несущественное, — как не в столь же давнем прошлом надевала этот же самый кулон, собираясь подробнее обсудить дела Лиззи. Не вспомнила она и про Лиззи, хотя эта сирена была совсем уже на сносях.

Во время обеда Джоффри много смеялся, болтал и снял с плеч полковника большую тяжесть, мимоходом сообщив, что пьет за едой только виски с содовой — французских вин он терпеть не может, все они на его вкус сплошной уксус.

— Поддерживаю! — заявил кузен, впиваясь жаждущим взором в бутылку, которую полковник предусмотрительно поставил подальше от него. — Нечего тратить деньги на иностранную бурду и обогащать иностранцев, когда наш собственный экспорт оставляет желать лучшего!

— Но чтоб они покупали у нас, мы должны покупать у них, — ответил Джоффри с тонкой политико-экономической улыбкой и посмотрел на Джорджи, уловила ли она, в чем тут соль.

— Вздор и чепуха! — безапелляционно заявил кузен. — Имперская торговля, мой милый, вот что! И кому это знать, как не вам?

— Я убеждена, — сказала Алвина, тактично меняя тему, — что ваша жизнь, это жизнь настоящего мужчины. Служба в армии и развитие наших огромных заморских владений — это работа для мужчин!

— Да, — серьезно произнес Джоффри, принимая комплимент. — Развитие отсталых наций лежит как будто почти только на англичанах.

— Да, да! — от души согласились его собеседники.

— Правда, — продолжал он с подобающей джентльменской скромностью — не чваниться же вслух! — вы можете сказать, что управление плантациями — это ничего особенного, и не совсем…

— Нет, нет! — раздались общие протесты, а Алвина добавила, что по ее давнему времени оно требует настоящих мужчин, но ее никто не услышал.