Чтение онлайн

Дороти очень им позавидовала. Они сидели вокруг костров, со своими жестянками с чаем, с ломтями хлеба с беконом, вдыхая запах хмеля и дым костра. Какими же счастливыми они казались! Она истосковалась по такой работе, но что она могла сейчас поделать? Около часу дня появился распорядитель и заявил, что работы для них нет. Так что они побрели обратно к дороге, в отместку украв для себя на ферме Чалмерса дюжину яблок.

Дойдя до того места, где оставались Чарли и Фло, они обнаружили, что те исчезли. Конечно, они их поискали, но, конечно же, они прекрасно понимали, что произошло. Да, что именно произошло, было абсолютно ясно. Фло состроила глазки какому-нибудь водителю проезжавшего грузовика, и тот, за возможность потискать её в пути, согласился подбросить их до Лондона. Хуже было, что они стащили все пожитки. У Нобби и Дороти не осталось ничего: ни корки хлеба, ни картошки, ни щепотки чая, ни постели. Не осталось даже жестянок, в которых можно было бы приготовить выклянченную или сворованную еду. Практически, у них не осталось ничего кроме одежды, в которой они сейчас стояли.

Следующие тридцать шесть часов были трудными. Очень трудными. Голодные и измученные, как умоляли они дать им работу! Но шансы получить её, казалось, уменьшались с каждой новой фермой, в которую они заходили. Они бесконечно шли и шли, от фермы к ферме, и везде получали один и тот же ответ: сборщики не нужны. И они всё время заняты были только этим, так что у них не осталось времени просить на пропитание, а потому, кроме украденных яблок и мелкой сливы, кислотой, разъедавшей им желудки и не утолявшей зверский голод, у них больше нечего было есть. В ту ночь не было дождя, но она была холодней предыдущих. Дороти даже не сделала попытки заснуть. Всю ночь она провела, сидя на корточках у костра и поддерживая огонь. Они прятались под раскидистым старым буком, который укрывал от ветра, но периодически сбрызгивал холодной росой. Нобби лежал, растянувшись на спине, с открытым ртом; одна широкая щека слабо освещена отблеском костра. Он спал мирно, как ребёнок. И всю эту долгую ночь смутные мысли, рождённые бессонницей и тяготами дня, крутились в голове Дороти. Такая ли жизнь – бродяжничать с пустым желудком и дрожать всю ночь под холодными каплями деревьев – была ей предназначена? Так ли жила она в стертом в памяти прошлом? Откуда она? Кто она? Ответ не пришёл, а с рассветом они уже были в дороге. До вечера в общей сложности обошли одиннадцать ферм. Дороти отказывали ноги, она была так истощена, что с трудом шла не сгибаясь.

Но поздно вечером, совершенно неожиданно, им улыбнулась удача. Они обратились на ферму Кеарнза в деревне Клинток, и их взяли сразу же, без лишних расспросов. Распорядитель просто осмотрел их с ног до головы и кратко ответил: «Хорошо, подойдёте. Приступайте завтра с утра. Короб 7, место 19». Он даже не поинтересовался, как их зовут. Видимо, для сбора хмеля не требовалось ни знаний, ни опыта.

Они нашли, как дойти до луга, где располагался лагерь сборщиков. Словно во сне, где смешалась крайняя усталость и радость от найденной наконец работы, Дороти брела через лабиринт лачуг с жестяными крышами, цыганских кибиток с развешенным в окнах для просушки разноцветным бельём. Оравы ребятишек сновали в поросших травой узких проулках между лачугами, а приятного вида люди в обносках готовили пищу на многочисленных костерках. У края луга было несколько жестяных лачуг, более неприглядных, чем прочие, и предназначенных исключительно для бессемейных. Старик, пробовавший сыр у огня, указал Дороти на одну из женских лачуг.

Дороги распахнула дверь лачуги. Комната была метров двенадцати в диаметре, с не застеклёнными, забитыми досками окнами, без какой бы то ни было мебели. Казалось, там не было ничего кроме огромного, доходящего до крыши стога сена – практически, вся лачуга была забита сеном. Для слипавшихся от сна глаз Дороти это сено показалось удобнее райских кущ. Она направилась прямо к нему, но резкий крик снизу остановил её.

– Ей! Чё делаешь-то? Сойди! Тупица! Тебя кто просил ходить по моему животу?

Оказалось, что внизу, под сеном, были женщины. Дороти стала пробираться осторожнее, споткнулась обо что-то, упала в сено, и тут же начала засыпать. Грубого вида женщина, наполовину раздетая, как русалка вынырнула из моря сена.

– Эй, подруга! – сказала она. – Совсем что ли сил нет, подруга?

– Да, я устала. Очень устала.

– Да ты, к черту закоченеешь в этом сене, без всякого-то белья. У тебя чё, и одеяла нет?

– Нет.

– Один момент. У меня тут мешок припасён.

Она нырнула куда-то в сено и снова появилась с мешком для хмеля семи футов в длину. Дороти уже заснула. Она дала себя разбудить и кое-как залезла в мешок, длина которого позволила ей спрятаться в нём с головой. И вот она, извиваясь и утопая, всё глубже и глубже погружалась в это гнездышко из сена, теплее и суше которого ничего и вообразить невозможно. Сено щекотало ей ноздри, лезло в волосы, кололось через мешковину, но в этот момент никакое самое прекрасное место – будь то ложе Клеопатры из лебединого пуха или ковёр-самолёт Харона аль Рашида – не могли поспорить с ним в роскоши.

Удивительно, как же это просто, получив работу, приспособиться к распорядку сборщиков хмеля. Уже через неделю ты становишься опытным работником и чувствуешь себя так, будто собирал хмель всю жизнь.

Чрезвычайно лёгкой была эта работа. Безусловно, она изматывала тебя физически: каждый день по десять-двенадцать часов на ногах, и к шести вечера валишься спать, – однако никакого особого мастерства не требуется. Около трети сборщиков были такими же новичками в этом деле, как и Дороти. Некоторые из них приехали из Лондона, не имея ни малейшего представления, как выглядит хмель, как его собирать и зачем. Говорят, один мужчина в первое утро по дороге к плантации спросил: «А где лопаты?» – думал, что хмель выкапывают из земли.

Кроме воскресений, все дни на сборе хмеля походили один на другой. В половине шестого, по стуку в дверь, ты выползаешь из своего спального гнёздышка и, среди сонно ругающихся женщин (их шестеро, или семеро, или даже восемь в одной лачуге), которые спали с тобой в соломе, – начинаешь искать свои туфли. В этой огромной куче соломы любая одежда, которую ты не предусмотрительно снял перед сном, сразу же затеряется. Ты хватаешь пригоршню соломы или других сухих стеблей, хворост из сложенного снаружи, и разжигаешь огонь для завтрака. Дороти всегда готовила завтрак для себя и для Нобби и, когда завтрак был готов, стучала в стену его лачуги. Утром она вставала легче, чем Нобби. В тот сентябрь было очень холодно по утрам, небо на востоке медленно бледнело, меняя чёрный цвет на кобальтовый, трава казалась серебристо-белой от росы. Завтрак всегда один и тот же: бекон, чай и поджаренный на жире от бекона хлеб. Пока ешь завтрак, готовишь еще одну точно такую же порцию для обеда, а затем, прихватив с собой котелок с обедом, отправляешься в поля. Полторы мили идёшь в синем, ветреном рассвете. Так холодно, что течёт из носа, и приходится останавливаться, чтобы вытереть его фартуком из мешковины.

Хмелевики делились на плантации размером с акр, и каждая группа (сорок сборщиков или около того, под руководством старшего, чаще всего из цыган) – собирала одновременно с одной плантации. Стебли достигали высоты в двенадцать футов, а то и больше, и стояли рядами, отступавшими друг от друга на ярд или два. Вьющиеся по верёвкам, они свешивались над горизонтально натянутой проволокой. В каждом ряду стоял короб для сбора, напоминавший глубокий гамак на тяжёлой деревянной раме. Прибыв на место устанавливаешь короб в нужное положение, отрезаешь верёвки со следующих двух стеблей и обрываешь их. Огромные, конусообразные пряди листвы, словно косы Рапунцель, беспорядочно падают на тебя сверху, обдавая холодным душем росы. Ты подтягиваешь их так, чтобы они были над коробом, и затем, начиная с густого конца стебля, срываешь тяжёлые гроздья хмеля. В этот утренний час ты работаешь медленно и неуклюже. Руки все ещё одеревенелые, немеют от холодной росы, а хмель влажный и скользкий. Труднее всего отрывать хмель, не прихватывая также листья и стебли, так как замеряющий имеет право не принять твой хмель, если в нём много листьев.

Отростки от главного стебля покрыты крошечными колючками, которые за два-три дня в клочья разрывают кожу на руках. Настоящая пытка начинать работу утром, когда твои пальцы еще не гнутся и покрыты ранками во многих местах. Но когда порезы открываются заново и кровь свободно вытекает, боль отступает. Если хмель хорош, и у тебя дело спорится, можно набрать короб за десять минут. А добрый короб заполнит наполовину бушель. Да хмель на разных плантациях не одинаков. На одних – большой, как орехи, да и свисает гроздьями без листьев – такой можно сорвать в один оборот. А на другой – несчастные шишечки величиной с горошины, а растут так редко, что приходится срывать их по одной. Есть такие ряды, с которых не соберешь бушель и за час.

Ранним утром, пока хмель не подсох в такой степени, чтобы с ним легко было управляться, работа идёт медленно. Но вот восходит солнце, и приятный горьковатый аромат начитает струиться от согретого хмеля. Мрачность сборщиков улетучивается, и работа начинает спориться. С восьми до полудня ты собираешь, собираешь, собираешь – работаешь с увлечением, со страстным рвением, которое всё возрастает по мере того, как утро проходит, и ты стремишься обобрать каждый стебель и продвинуть свой короб немного дальше вдоль прохода. В начале каждой плантации все короба стоят вровень, но постепенно лучшие сборщики вырываются вперёд, и получается, что когда одни уже заканчивают свой ряд, другие доходят едва до половины. При такой ситуации, если ты очень отстал, то закончившим ряд разрешается повернуть назад и закончить твой ряд за тебя, как говорится, «украсть твой хмель». Дороти и Нобби всегда были среди последних: их было двое на один короб, а в большинстве случаев короб собирали по четыре человека. К тому же Нобби, со своими большими грубыми ручищами, был неловким сборщиком. Да и вообще, женщины собирают лучше, чем мужчины.