Дочь священника
Шрифт:
У неё не было никакого плана, вообще никакого плана. Кроме получаса, который она провела в полдень, потратив три пенса из последних четырёх на хлеб с маргарином и чай, она весь день пробыла в публичной библиотеке, читая еженедельные газеты. Утром она читала «Барберз Рекорд», днём – «Кейдж Бёрдз». [45] Это единственные газеты, которые ей удалось достать, ибо в библиотеке было так много бездельников, что приходилось потолкаться, чтобы получить хоть какую-нибудь газетёнку. Она прочла их от корки до корки, даже объявления. Она часами сосредоточенно изучала технические характеристики в разделах «Как заправлять французские бритвы», «Почему электрические щётки для волос негигиеничны», «Полезны ли снегирям семена рапса?». Единственное занятие, на которое она ещё была способна. В том странном летаргическом состоянии, в котором она находилась, было легче заинтересовать себя вопросом «Как заправлять французские бритвы», чем задуматься о собственном отчаянном положении. Все страхи остались позади. Она абсолютно неспособна была думать о будущем; не могла представить себе даже сегодняшнего вечера. Она знала одно: впереди у неё ночь на улице, но даже об этом она не особенно беспокоилась. А между тем перед ней лежали «Барберз Рекорд» и «Кейдж Бёрдз», и, как ни странно, они были потрясающе интересными.
45
«Барберз рекорд» – «Записки парикмахера»; «Кейдж Бёрдз» – «Птицы в клетках».
В девять часов служащий стал обходить зал с длинным шестом с крюком на конце и гасить газовые светильники. Библиотека закрылась. Дороти пошла налево, по Ватерлоо-Роуд в направлении реки. На железном пешеходном мосту она на минуту остановилась. Дул ночной ветер. С реки, словно дюны, высокими берегами поднимался туман. Его подхватывал ветер, и кружа нёс через весь город к северо-востоку. Круговорот тумана захватил Дороти и, проникая через её тонкую одежду, заставил содрогнуться от предчувствия ночного холода. Она пошла дальше и пришла, по закону гравитации, который притягивает всех бездомных к одному и тому же месту, – на Трафальгарскую площадь.
Глава III
§ I
Место действия: Трафальгарская площадь. Смутно различимые в тумане, человек десять, среди которых и Дороти, столпились у одной из скамеек у северного парапета.
Чарли (поёт). О дева Мария, о, Мария, о Мария… (Биг Бен бьёт десять.)
Снаутер (имитируя звон). Динь-дон, динь-дон! Заткнись со своим… звоном, слышишь? Ещё таких целых семь часов на этой… площади. И только тогда мы, может, сможем, хоть немного соснуть! Уроды!
Мистер Толлбойз (сам с собой) Non sum quails eram boni sub regno Edwardi! [46] В дни моей невинности, до того как дьявол унёс меня в вышину и бросил в эти воскресные газеты. Что и говорить, ещё тогда, когда я был пастором в Литтл Фаули-кам-Дьюсбери…
Дифи (напевает). С моей пипкой, пипкой, с моей пипкой, пипкой…
Миссис Уэйн. Ах, дорогая! Как только я тебя увидела, так сразу поняла, что ты леди, прирождённая леди. Уж мы-то с тобой понимаем, что это значит попасть в такое положение… Не правда ли, дорогая? Для нас это не то, что для других, которые здесь оказались…
46
Non sum quails eram boni sub regno Edward (лат.) Я не тот, каким был прежде, в царствование Эдуарда!
Чарли (поёт). О дева Мария, о, Мария, о Мария, ты милосердна!
Миссис Бендиго. Мужем чёртовым называется. Ишь ты! Четыре фунта в неделю в Ковент-Гарден, а жена его звездится на поганой площади! Тоже мне, муж!
Мистер Толлбойз (сам с собой). Счастливые деньки! Счастливые деньки! Моя увитая плющом церквушка приютилась средь холмов, мой приход, крытый красной черепицей, дремлющий среди елизаветинских тисов! Моя библиотека, мой виноградник, моя кухарка, моя горничная, мой садовник! Мои деньги в банке, моё имя в Крокфорде! Мой чёрный костюм безупречного покроя! Мой пасторский воротник! Моя муаровая шёлковая сутана на территориях церкви…
Миссис Уэйн. Конечно, единственная вещь, за которую я действительно благодарю Бога, дорогая, это то, что моя бедная мамочка не дожила до этого дня. Потому что, доживи она до этого дня и увидь она, что её старшая дочь, которая воспитана была, обрати внимание! – так была воспитана, что ей ни в чём не отказывали… молоко прямо из-под коровы…
Миссис Бендиго. Муж!
Джинджер. Эй! Давай хоть чайку замутим, пока есть возможность! Потом уж поздно будет – в пол одиннадцатого все кофейни закрываются.
Кики. О Иисус! Этот чёртов холод меня убьёт. У меня под брюками – ничего нет! О, Иисусе!
Чарли (поёт). О дева Мария, дева Мария…
Снаутер. Четыре пенса! Четыре пенса за шесть… часов похождений! Это дерьмо с деревянной ногой сгребает нашу выручку в каждой забегаловке между Алдгейтом и Майл-Энд-Роуд. Это всё его деревянная нога и военные медали, что он купил на Ламбет-Кат. Негодяй!
Дифи (напевает). С моей пипкой, пипкой, с моей пипкой, пипкой…
Миссис Бендиго. А я так и говорила, так и думала, что он негодяй. Мужчиной называешься? – говорю я. – Да я видала, таких как ты держат в больницах под контролем, говорю.
Мистер Толлбойз (сам с собой). Счастливые деньки! Счастливые деньки! Ростбиф, деревенские танцуют и «мир Божий, который превыше всякого ума»! [47] Воскресное утро у моего дубового алтаря, освежающий аромат цветов и шелест сутаны, растворившиеся в сладковатой духоте. Летние вечера, когда позднее солнце бросает косые лучи на окно моего кабинета, и я, задумчивый, напившийся чаю, в благоухающих венках Кавендиша [48] , в полудрёме вожу пальцем по страницам открытого посередине тома «Поэтические труды Уильяма Шенстоуна, эсквайра», [49] Пёрси «Реликвии древней английской поэзии», [50] Дж Лемприере Д.Д, профессора аморальной теологии… [51]
47
«… мир Божий, который превыше всякого ума». Из Послания к Филиппийцам 4:7
48
Генри Кавендиш – английский натуралист, философ, учёный конца 18 – начала 19 века.
49
Уильям Шенстон – в 18 веке был английским поэтом и одним из первых практиков садоводства благодаря развитию своего имения.
50
Коллекция древних английских баллад и популярных песен, составленная епископом Томасом Пёрси и опубликованная в 1765 году.
51
Джон Лемприер (c. 1765 – 1 февраля 1824 г., Лондон) был английским классиком, лексикографом, теологом, учителем и директором школы.
Джинджер. Ну давай же! Кто идёт за этим пойлом? У нас есть молоко, у нас есть чай. Вопрос один: у кого чёртовым сахарком можно разжиться?
Дороти. Этот холод. Этот холод! Он пронизывает насквозь! Неужели так будет всю ночь?
Миссис Бендиго. Да заткнись ты! Ненавижу этих хнычущих шлюшек.
Чарли. Тоже занудство разводишь? Глянь вот на ужасный туман, что ползёт вверх по колонне. Нельсону-то до утра всё что можно отморозит.
Миссис Уэйн. Конечно, в то время, о котором я говорю, у нас ещё был бизнес: маленький магазинчик на углу, табак и сладости. Ты меня поймёшь…
Кики. О, Иисусе! Одолжи мне своё пальтишко, Джинджер! Я замерзаю, к чёртовой матери!
Снаутер… негодяй вдвойне! Кишки ему выпущу, как в следующий раз увижу!
Чарли. Превратности войны, превратности войны. Сегодня ты умираешь на площади, а завтра ромштекс и пуховая перина. Чего ещё можно было ожидать от убийственного четверга?
Миссис Бендиго. Отвали, Дэдди, отвали! Думаешь, я хочу, чтоб твоя вшивая голова лежала на моём плече? Я – замужняя женщина!
Мистер Толлбойз (сам с собой). В проповедях, песнопениях и провозглашениях мне не было равных. Моя «Вознеситесь сердцами вашими» была известна во всей епархии. Я знал особенности любой Церкви: Высокой, Низкой, Широкой, внецерковное… Англокатолическое – всем горлом, только так рубил с плеча мужественное англиканское или завывал для Низкой церкви, где все ещё пробиваются похожие на ржание Гуингмские нотки церковных стариков. [52]
52
Гуингмские нотки. – Образ обладающей разумом лошади из романа Дж. Свифта «Путешествия Гулливера», вышедшего в свет в 1772–1773 гг.