Чтение онлайн

Таким удручённым и грустным своё лицо я никогда не видел. В дом возвращаться не хотелось, но надо было помогать жене обихаживать приютившее нас жилище, и я включился в хлопотливую, непривычную для меня, но необходимую работу.

До полного порядка было ещё далеко, когда жена, отложив мокрую тряпку, сказала «Хватит!», показывая на окно, в которое, насупившись, недружелюбным взглядом угрюмо оперся припозднившийся вечер.

Не выдержав пристального внимания надвигающейся ночи, я вышел на улицу покурить. Тишина и безлюдность ошеломляли, заставили сжаться в неизъяснимой тревоге ещё не старое, но уже и немолодое сердце: что-то будет с нами?

А с нами ничего не случилось. Действительно – утро вечера мудренее.

Непривычно рано постучала в стекло, то ли из любопытства, неистребимо живущего в каждой женщине, то ли из желания познакомиться с «приезжими», соседка. Дом её стоял через огород с нашим.

Входя в дом и увидев, что для нас утро ещё не наступало, она начала с причитаний:

– Вот мы, деревенские, какие! Люди ещё спят, а тута – нате вам! Дурочка, да и только! Вы уж меня простите! Я-то по своей глупости думала – пойду к ним (это она о нас), молочка с фермы парного принесу в гостинец, а то, что они в городе одно снятое пьют, помывки… – Маруся, так назвалась женщина, поставила на стол алюминиевый жбанчик литров на пять и оглядела избу. – Ну, молодцы! Ну, молодцы, что приехали! А то мимо вашей избы идёшь и всё нехорошее думаешь: вот жила здесь тётя Варя, она ведь тебе крёстной доводится, – почему-то с укоризной посмотрела в сторону жены, которая ещё была в постели. – Мы с тётей Варей – царство ей небесное! – по-родственному жили. Она меня за дочку считала. Всё сокрушалась, что рано я сиротой осталась. Отца-то я совсем не помню. Они с тётей Вариным мужем вместе воевали, и погибли, говорят, вместе. Дружки. А маманю колхоз угробил, обезножила – я ещё школьницей была. – Маруся вздохнула, махнув по глазам тыльной стороной ладони. Ладонь у Маруси широкая, вся в застарелых мозолях, тяжёлая. – Молочко ешьте. Я ещё принесу. На ферме оно всё равно прокисает. Молоковозка сломалась, а на запчасти у председателя денег нет. Вот и пропадает молочко. Коров недойными не оставишь. Хожу на ферму одна. Больше некому. Спасибо, доильная машина работает. Разве я бы управилась? Ну, ладно, я пойду. Отдыхайте!

Маруся бочком выскользнула в дверь, мы так и не успели поблагодарить её за гостинец.

Утро светлое, ясное. Солнышко румяное, краснощёкое, как справная деревенская девица, заглянув в низкое оконце, с удивлением рассматривало нас, таких незнакомых, таких нелепых в растерянности перед новым наступающим днём.

С чего начать? Хорошо ещё, что от бабы Веры остался рукомойник.

Поторкав несколько раз латунный стерженёк, я кое-как умылся, и, пока жена приводила себя в порядок, стал готовить завтрак, справедливо решив, что все дела надо начинать с утреннего чая. Но вскипятить в электрическом чайнике воду оказалось не так-то просто. Чайник только-только начал робко попискивать, как в переднем углу, возле икон, промелькнула короткая вспышка, и чайник замолчал.

Пробки перегорели.

В хозяйстве, конечно, можно всё найти, но подходящей медной проволоки тоненькой, не толще конского волоса, для «жучка»-предохранителя, так и не нашлось.

Махнув рукой, сунул в пробки по ржавому гвоздю. И снова включил чайник. Теперь в его чреве что-то булькнуло, рвануло, и, выбросив из носика фонтанчик воды с паром, чайник умолк – теперь уже навсегда.

Вот и пригодился Марусин утренний гостинец, Молоко было ещё тёплое, парное, пенистое, отдающее чем-то детским, давно забытым …

Так началась наша новая жизнь в деревне.

Ничего себе – живём!

В начищенном до блеска песочком и зубной пастой самоваре, найденном на чердаке, чай выходил несравненно душистей и крепче прежнего, на электричестве.

Мне нравилось уютное ворчание самовара, щекастого и самодовольного, похожего на подвыпившего удачливого купца в красной шёлковой косоворотке с серебряной опояской. А как только самовар начнёт «деньги ковать», то есть пощёлкивать перед закипанием – вообще восторг!

Обед готовить приходилось дровами, заготовленными ещё бабой Верой впрок, на далёкое будущее. До него она не дожила, но память оставила. Топим печурку, вспоминаем бабу Веру. Печурка маленькая, дрова сухие потрескивают, горят споро. С борщами и кашами проблем тоже нет. Аппетит на воздухе хороший, без разносолов обойдёмся!

Как-то пригласила соседка Маруся нас с женой к себе в гости на день рождения. Не пойти – обидишь хорошего человека, а пойти – надо чем-то одарить. А что подарить женщине выше средних лет? Ума не приложишь! До ближайшего сельмага более десяти километров. Платочек ситцевый? Разве это подарок? Деньги? Обидеть можно.

Жена перебрала все свои новые вещи, но ничего такого не нашла. Покрутила в руках маленькие серёжки с красными рубинчиками, которые она, перед самым отъездом в деревню, купила в дешёвом ларьке с чешской бижутерией. Посмотрела в зеркало. Серёжки под золото, красивые, ладные.

– Давай отдадим Марусе!

– Давай! – сказала, вздохнув, жена.

И вот мы уже за столом у соседки.

Стол добротный, какой бывает в русских избах, с обилием закуски и с ещё более обильной выпивкой. Из гостей – только мы одни. Пить особенно некому, но я, приободрившись, на правах мужика разлил по маленьким гранёным стаканчикам водку, с удивлением верчу в руках бутылку. Бутылка ещё та, старинная, советская, с зеленоватой наклейкой «Московская».

– На талоны брала, – смутилась хозяйка. – Вон у меня на погребце ящик целый. Храню на всякий случай. Вы уж не говорите никому, а то наши, не смотри что старики, а дверь высадят в два счёта.

Я дурашливо приложил палец к губам, мол, ни-ни! Что ты? Никому!

Сразу лезть с подарками неудобно. Поздравили Марусю. Пожелали, как водится, счастья.

– Какое счастье? – слабо улыбнулась Маруся. – Здоровье бы не подкачало.

– Ну, тогда за здоровье!

Выпили. Отварная картошка со свининой хороша! Огурчики в рассоле – тоже ничего себе. Грибки местные из лесозащитной полосы, маринованные, разве плохие? Селёдочка под луком. Бутылка оказалась убориста. Маруся достаёт вторую. Жена меня толкает в бок:

– Подарок доставай…

Мне, конечно, хоть и не часто, приходилось делать женщинам подарки. А тут я стушевался.

– Маруся, – говорю я, протягивая овальную коробочку, где на чёрном бархате красными звёздочками горели два камушка, две песчинки, – здоровья тебе, Маруся, и счастья…

– Ой, ой! – всплеснула хозяйка, привстав из-за стола. – Как же… Они дорогие! Нет, нет! – на сухих стеблях ранних морщин распустились бледные маки. – Разве можно?

– Маруся, – успокоил я её, – это так, пустяки. Бижутерия. Возьми от нас на память. Не обижай!

Маруся, помолодев, подошла к зеркалу. Отвыкшими руками стала примерять серёжки. Замочки никак не защёлкиваются.

Я подошёл помочь. Ещё не состарившееся женское тело, почувствовав мужскую руку, напружинилось, окаменело. Да и мне стало как-то неловко. Мои руки тоже давно отвыкли от таких дел.

– Дай-ка я сама! – подошла жена, и замочки тут же защёлкнулись. – Маруся, носи, не снимай! Смотри, как они тебе к лицу!

– Ну, я вас тоже чем-нибудь одарю! – сказала Маруся, молодо поворачиваясь у зеркала.

Прошёл Марусин день рождения, и мы забыли о нём.

Хозяйство наше налаживалось. Запутавшийся на огороде в прошлогодних репьях безродный кобелёк сам по себе стал сторожить наш порог, выпрашивая по утрам что-нибудь за охрану.

Что-нибудь всегда находилось, и кобелёк, и его новые хозяева, были взаимно удовлетворены и довольны.

Стало всё, как у всех.

Апрель месяц в деревне – самый деревенский месяц. Отволглая после мартовских морозов земля разомлела под солнцем, и преет, как дородная баба в бане. Дышит, отдавая силу природе и воздуху. С дальнего конца села доносится парной запах скотного двора, пробуждая щемящие детские воспоминания. Дух этот для меня не противен. Он говорит о торжестве жизни, о несокрушимости всего живого, всякого дыхания, не заглушённого мертвящим холодом зимы и непогоды. Недаром вон пернатый глашатай в бронзовеющих на солнце доспехах с маленькой копёнки сена выкрикивает очередной указ о продолжении рода, всего живого, всего, что шевелится и дышит. И вот этот бронзовый горлопан уже соскочил с кучи, и бочком-бочком – обманно, одним глазом кося на зазевавшуюся хохлатку, – тут же вскочил на неё, придавил к земле…