Чтение онлайн

Каждый день всё острее и острее подступал вопрос: что делать с животиной по имени Балда, который для нас стал почти членом семьи. Хотя вопрос был чрезвычайно ясен: забивать!

Но как подставить под нож добродушного малого хрюнчика, который, как ребёнок, рад каждому твоему появлению в сарае, особенно если ты пришёл не с пустыми руками. Да ведь ещё у него такое забавное имя! Ну, был бы без имени – кабан и кабан, или просто Борман какой-нибудь, Геббельс, или ещё как! А тут – Балда! Сразу рядом Пушкин становится, сказка его…

Нет, надо что-то делать!

– А что делать? – сказала нараспев Маруся. – Резать.

А как резать!! Что резать?! Кого? Я в жизни курице голову не мог отрубить, а тут – Балда!

– Не психуй ты! Я Жоржика позову. Он на это дело большой специалист. В две минуты управится, – Маруся пообещала на завтра привести бойцовских и других дел мастера Жоржика, того самого.

Обречённо вздохнув, мы с женой дали согласие.

Наутро, лёгкий, как всегда бывает на исходе октября, морозец прошёлся по деревне и серебряным молоточком понабивал столько алмазных крошек, что всё вчерашнее непотребство и бесхозность выглядели теперь совсем по-другому: в сверкающих блёстках и розовом перламутре. Вздохнёшь полной грудью, и неожиданно для самого себя скажешь: «Хорошо-то как!»

– Хорошо-то как! – сказал и я, направляясь в сарай.

В загородке спокойно и блаженно подрёмывал Балда. Приоткрыв один глаз и увидев меня, в предвкушении привычного в это время завтрака, он поднялся и стал по-собачьи тереться щекастой мордой о мою ногу.

– Ну, чего ты так? Чего? – тихо проговорил я, пытаясь почесать его розовое тёплое ухо. Но этот лицемерный приём мало подействовал: животное что-то почувствовало. Балда стал напористо выталкивать меня из загончика. Мол, иди, иди давай, предатель, принеси напоследок чего-нибудь вкусненького: торт кремовый или конфет шоколадных.

Я растерянно оглядывался по сторонам, не зная, что предпринять. Я бы с ним и выпил вместе, если бы он мог стакан держать. Мне было трудно поверить, что через час-два он превратится в тяжёлый мешок сала.

Видя мою растерянность, Балда разъярённо поддел меня своим гуттаперчевым пятачком так, что я от неожиданности опрокинулся на спину в обычную жижу, которая всегда присутствует в свинарнике.

Балда то ли почувствовал свою вину, то ли ещё по какой причине, но отошёл в сторону, обиженно похрюкивая и косясь на меня своим, будто выгоревшим на солнце, белёсым глазом.

Я, вскочив, схватился было за черенок от лопаты, но мне сразу стало не по себе от взгляда обречённого, но ещё не осознавшего это животного.

– Ну, ничего, ничего! – приговаривал я скорее для себя самого, возвращаясь в дом. – Последнее желание – закон!

Правда, ни торта, ни шоколада у нас дома не было, и я отполосовал половину буханки ситного хлеба, накрошил в тазик, залил молоком и снова пошёл в сарай.

Балда стоял всё так же в углу, обидчиво похрюкивал и даже не взглянул в мою сторону. Может, такое угощение для него было непривычно, или почувствовал что, но, сколько я ни звал его, он так и не подошёл ко мне.

Вздохнув, я поставил тазик возле кормушки и вышел на улицу ожидать Жоржика, единственного на деревне мужика, способного на это неотложное дело.

На душе было погано. Я топтался возле сарая, выкуривая одну сигарету за другой, пытаясь трезво оценить действительность: «Ну, чего ты вибрируешь? Чего? Дело-то стоящее. Нужное. Сало засолим. Мясца поедим, котлет разных…»

Жоржик всё не появлялся.

– Ну, как? – вышла из дома жена, с тревогой поглядывая на меня.

Я молча развёл руками. Жена снова ушла в дом. Она наотрез отказалась от любого в этом деле участия, хотя за жадность Балду и недолюбливала. «Вот характер, – говорила она, совсем как у олигарха!».

Пришла Маруся. Озаботилась, что Жоржика до сих пор нет:

– Как бы его кто нынче не перехватил! Время-то самое убойное. До Покрова рукой подать. Скотине перестаивать нельзя. Только корм переводить. По первому морозцу в самый раз будет. В городе, говорят, к мясным рядам не подступишься, цена кусачая. Вот все и норовят к базарному дню не прогадать. Жоржик, по нынешнему настоящему времени, самый нужный человек. Киллер! – засмеялась она. А вот и он, на помине лёгкий!

Репейные заросли взорвались осколочным воробьиным зарядом, и следом, согласно кивая головой, показалась бокастая, с закуржавившейся шерстью, коняга, волоча за собой из глубокой лощины телегу. В ней, утопая в золотом солнечном свете, сидел наш Жоржик.

– Тпрру! Стоять! – развернул он повозку у сарая. Кобыла встала, как вкопанная. – Заждались гуси-лебеди? Жоржик на всех – один! Жоржика никто не пожалеет. Пользуйтесь, пока я живой!

Было видно, что по дороге он успел заглянуть к очередному должнику.

У него в должниках ходила вся деревня: кому грыжу вправить, кому зубы заговорить, кому кровь пустить. Страдает иная головной болью, приступами климактерическими, или просто так, дурью мается: «Жоржик, помоги!». Жоржик всё может. У него на этот случай ножичек был особый, маленький, в серебряном футлярчике, с ноготок ножичек. Говорили, что из тюрьмы привёл. Там и научился кровь пускать. Видел у него, когда он своим могуществом похвалялся. Говорит, от похмелья помогает. «Дай руку, – скажет такому болезному. Протянет страдалец руку, Жоржик поглядит, погладит, повернёт её, снова погладит и говорит – всё!» Мужики ещё ничего, а баба, как глянет, так и обомрёт вся: кровь в ладонь, как из расквашенного носа, течёт. А не больно! Особенно такой приём от проклятого геморроя помогает. Про это мне потом Маруся рассказывала. «В лекарствах, – говорила, – химия одна, а тут природное явление. Бабы у нас сначала страшились, а потом – ничего. Пообвыкли. Все болезни от дурной крови да от нервов».

Жоржик осанисто спрыгнул с телеги.

Ходит, разминает ноги. За голенищем у него охватистая рукоятка ножа, в ладонь так и просится.

Видя мой интерес к такому предмету, он играючи, изогнувшись, выхватил клинок и, взмахнув рукой, выпустил его, как птицу из рукава. Клинок застрял в дверном косяке сарая, расколов вдоль одну из досок.

– Серьёзная штука! – не без усилия вытащил я нож из притолоки, с любопытством рассматриваю опасливый, похотливо-разбойничий вид. Нож так и просился куда-нибудь стремительно и безжалостно его воткнуть, перерезать жилу…

Я осторожно, чтобы не уронить увесистую штуковину, вернул хозяину. Тот довольно ощерился:

– Только что бычка годовалого им завалил, как миленького! Ну, где твой охломон? Пойдём, покажешь!

– Пойдём…

У меня защемило сердце. Никогда не приходилось участвовать в том, что предстояло сделать. «Ты за всех в ответе, кого приручил…» – вспомнил я одну странную сказку далёкого француза.

И вот теперь я должен подставить под нож того, кто ел из моих рук, кто нежно постанывал, доверяясь мне, свалившись на бок, когда я почёсывал его плотно набитый живот, кто добродушно похрюкивал, с достоинством отстраняясь, когда я чистил и убирал его лежбище. Если я, наводя порядок, долго задерживался в его владениях, он, недовольно раздувая ноздри, толкал меня упрямым пятачком к выходу, мол, ну тебя! Надоел ты мне до зарезу! И я, тогда стараясь его улестить, проговаривал какой-нибудь монолог, вроде того: – Ну, что ты, брат, успокойся! Ухожу-ухожу! Спи, давай…