Догони свое время
Шрифт:
Увидев выходящего из-за портьеры Шосина, он молча указал пальцем туда, куда только что вошла Лола, всем видом давая понять, что после пивка ему надобно расслабиться.
– Проходи-проходи! – широким жестом пригласил тот Шурика, заговорщицки подмигнув мне – Туалет работает!
«Ну, всё!» – подумал я, представив кошачьи коготки Лолы, в совокупности с её женским темпераментом, на вальяжной физиономии Шурика. Мне искренне стало жаль парня. Пострадает ни за грош. Теперь такое начнётся…
Шосин тоже с любопытством поглядывал на портьеру, за которой вразвалочку скрылся Шура.
Но наши ожидания не учли скромного обаяния Шуры с навыками столичного студента Института Кинематографии.
За портьерой было тихо.
Мы с Шосиным недоумённо переглянулись. Другого выхода из туалета не было, а в той теснине, про которую мы с завхозом подумали, двоим на одном месте было не усидеть.
Шосин, не дожидаясь, заглянул в женский туалет: может, Шурик спьяну ошибся дверью?
Через мгновенье умудрённый жизнью и опытом завхоз вынырнул, быстро отмахнув тяжёлый бархат складчатой портьеры:
– Нет? – Шосин вопросительно посмотрел на меня, имея в виду эту сладкую парочку.
– Нет! – в тон ему тоже коротко ответил я.
– Точно! – короткими ластами ударил себя по тугим бокам неожиданно подружившийся со мной увалистый пингвин. Было видно, как его пожирает любопытство и какой-то свой интерес в этом деле. Он снова уселся на диван, посматривая в сторону портьеры. – Ладно, – сказал пингвин, немного помолчав, – я этих субчиков здесь подожду, а ты ступай, действительно, убери за бабками, уж очень они… – он защемил свой нос, показывая, какие они, эти мои гости, бяки.
Ну, что поделаешь? Я нарушил инструкцию. Пустил посторонних на охраняемый объект. А посторонние террористами оказались. Мину заложили. Что ж, всё правильно! Дело житейское, пойду разминировать…
– Ведро и веник в каптёрке возьми! Руками, что лишь, выгребать будешь? – крикнул мне вослед Шосин. – Охрану я на себя беру!
– Бери, бери! Не урони только!
Мне в жизни всяко приходилось… И теперь особого труда не составило убрать за двумя пожилыми женщинами. От старости куда денешься, если доживёшь? А доживёшь, так сам наплачешься…
– Вот-та! Он её точно оприходовал! – счастливо улыбался Шосин, когда я, при помощи ведра и веника разминировав «стратегически важный объект», вернулся на своё непосредственное рабочее место.
– Кто кого оприходовал? – не понял я сразу.
Всякие мысли приходят в голову, когда начинаешь думать о беспомощности старости. Всякие мысли…
Я уже забыл и о журналистке, и о Шурике с его вечно блуждающей улыбкой дамского угодника. Но разговор надо как-то поддерживать, впереди целые сутки, ещё намолчусь до самого утра.
– Шурик, конечно, парень хороший, но и Лола – ничего себе, пусть они друг друга и оприходуют, нам-то с тобой что? – протянул я пингвину ведро с измочаленным до самой рукоятки веником.
– Нам-то – ничего, а вот Шурику теперь хорошо! – с видимым удовольствием пососал толстый язык Шосин. – И как они, стервы, умудряются изворачиваться под клиентом? Не суетилась даже, не отряхнулась. Только на ходу губки подкрасила – и снова, как новая! Ну, бабы! Твоя, небось, тоже …
Но я ему не дал договорить, сунув под самый нос жёсткий окомёлок, ещё источающий не совсем приятные запахи.
– Ну, шутю, шутю! Моя тоже не такая! – миролюбиво взяв ведро с веником, на всякий случай поспешил в свою каптёрку пингвин. – А там, кто её знает! Может, тоже губы красит, чтоб не обметало… – и тут же скрылся за скрипучей дверью.
6
На этот раз ночь моего дежурства прошла спокойно, хотя поволноваться пришлось. Праздник оказался долгоиграющим, и затянулся не то, чтобы за полночь, но и не до рассвета. Люди разошлись: кто к ворчливой недовольной жене, разбуженной в самое неподходящее время для выяснения отношений, кто к мужу, затаившему в жёсткой ухмылке ещё один повод напиться или при случае вильнуть на сторону.
На всякий случай, проверив на присутствие непогашенных окурков захламлённую после попойки студию, я приготовился войти в своё обычное для этого времени дремотное состояние.
Город потушил огни. Светились только вывески бесконечных магазинов, предлагающих себя для всякого рода услуг. Где-то ещё шумит-гудит по кабакам и игорным заведениям содержательная публика. Но мне до неё – как до ближайшей звезды: вроде и ухватить охота, а не достанешь. И я, завернувшись в дырявую шубу ночной темноты, улёгся на диван в ожидании прилива дремотной и такой желанной истомы, как тут же был выхвачен в реальную действительность звонком громкого боя.
Здесь надо объяснить вот что: охранная служба каждую ночь подвергается неоднократному контролю со стороны региональных работников министерства внутренних дел, а проще сказать – милиции. Чтобы карась, то есть охранник, не дремал.
Всё правильно. Какой же ты сторож, если себя в бодрости не блюдёшь?
Иду открывать дверь, на всякий случай стараясь не попасть на прямой выстрел через стекло. Служба настоящим охранником в банке была куда серьёзнее, поэтому кое-какие навыки безопасности у меня сохранились.
Подхожу к простенку между стеклянными дверями, сложенному из красного кирпича. Бодрым, более бодрым, чем обычно, спрашиваю пароль на сегодняшний день.
– Керчь! – отвечает басовитый командный голос с улицы.
Всё правильно. На сегодня пароль из советского славного прошлого – «Керчь»
– Онега! – выкрикиваю я громко отзыв и открываю двери.
Из ночи, как из чёрной скалы, выламываются в яркий свет вестибюля две милицейские фигуры: одна моего непосредственного контролёра капитана Собакина, а другая – с золотыми звёздными крыльями херувима, круглая, упитанная и благоухающая дорогим одеколоном, судя по звёздам на погонах, полковника, и судя по источающим ароматам, не нашей местной службы. Наши больше дышат перепревшей во внутренностях водкой, и чем-то ещё неуловимым, что с точностью в сто процентов определяет милицейского работника провинциального разлива.
Панически вспоминаю: «Как же, как же… ведь предупреждал меня Собакин, чтобы бдительно относился к своим обязанностям; грядёт министерская проверка охранных постов в связи с участившимися проникновениями посторонних, которые всегда могут оказаться террористами. «Вот, – инструктировал меня капитан, – заходит беременная баба. Живот под самый подбородок. Гляди – прямо тебе под ноги ребёнка вывалит. А это вовсе и не баба, а смертник какой-нибудь. Рванёт на пупке пуговку и – ваши не пляшут! Встретимся в аду! Понял? Мина у неё там, где положено ребёнку быть. Она, может пластиду во все щели понапихала. Соображать надо…»