Чтение онлайн

Но мастер, словно позабыв обо мне, молча работал. Шкив на его станке быстро вращался, и такой же шкив вращался на металлическом стержне над станком, а широкий ремень, соединяющий два колеса, стремительно скользил, хлопая над моим ухом: чоп, чоп, чоп…

Захваченный, я не спускал глаз с вертящейся оси, на которой, сбрасывая вьющиеся серебряные стружки, поблескивал металлический брусок.

В мастерской было три таких станка. Тут и там, словно задрав носы, шумели какие-то машины, а в углу, широко разевая жаркую пасть, дышал горн. Все ушли с головой в работу, и особенно старались три кузнеца. Они вытаскивали из огня раскаленный металл, бросали его на наковальню и с удивительной ловкостью по очереди били тяжелыми молотами.

Пока я стоял, всецело поглощенный работой кузнецов, станок мастера Амазаспа вдруг остановился. Мастер взял уже обточенную цилиндрическую деталь и, вытирая пот с лысины, сказал:

— Возьми-ка тот веник, убери мусор…

Это были первые слова, которые я услышал от него, и так началась моя работа в мастерской.

Мастер мне сразу не понравился. Не понравилась мне и мастерская, все эти машины, станки и бесконечный грохот, от которого, казалось, можно было сойти с ума. Я вспомнил светлые, чистые классы школы и сравнил с этой мастерской, пышущей жаром и дымом. Припомнил товарища Папаяна, даже позабыв о существовании товарища Шахнабатян…

К горлу подкатил комок, и я, глотая слезы, стал убирать стружку, складывать в специальный ящик выточенные моим мастером детали, назначение которых мне не было известно.

С непривычки заломило спину, разболелись руки, закружилась голова. Казалось, что я сейчас упаду и заплачу, как маленький, в присутствии этих незнакомых, неласковых людей. Но вот раздался гудок, похожий на паровозный, кто-то громко крикнул:

— Шабаш!..

В то же мгновение прекратился страшный грохот, станки, машины остановились, и только горн все еще дышал жаром.

В обеденный перерыв все расположились под стеной на камнях, назначение которых до того я не знал.

— Пошли! — приказал мастер Амазасп и направился к большому камню, над которым со стены свисал узелок.

Он развязал узелок, там оказалось несколько вареных яиц, бутылка молока и завернутый в платок лаваш. Он расстелил платок на камне, разложил еду и, присев на краешек, сказал:

— Присаживайся.

Потом очистил яйцо, посолил, завернул в лаваш и протянул мне:

— На.

Постеснявшись, я отказался.

— Да бери же, — сказал он сердито.

Я взял.

И вдруг он улыбнулся:

— Университет, говоришь, кончил?

Я не понял его вопроса, но он улыбнулся так неожиданно, что от смущения я перестал жевать.

Когда подошел товарищ Сурен, мастер уже поучал меня:

— Эх ты, дуралей! Раньше бы с тебя тут семь шкур спустили… И как ты сквозь землю не провалишься?.. На себя погляди — в твои годы целый дом был на моих плечах…

— Ну что я такого сделал, мастер?

— А то вот, что не учился как следует. Трудно было, что ли?.. В наше время мы об учебе и не мечтали. Ну и времена! У кого плов, а у кого ложка…

Он говорил громко, чтобы все слышали, но странно: чем больше он упрекал меня, или, как сказал бы отец, «срамил на весь свет», тем легче становилось на душе, и я даже стал улыбаться.

— Он еще смеется! — накинулся мастер Амазасп, протягивая мне бутылку с молоком. — Дуракам и тут делать нечего. Гляди, что не так сделаешь, уши надеру.

Но напрасно напускал он на себя суровость: я уже догадался, что, несмотря на длинные усы и хмурый взгляд, мастер мой был не из тех, кто дерет уши.

Как скоро забываются все беды и неприятности!

Накануне Нового года дела нашей семьи обстояли благополучней: отец поправился и хотя не выходил еще из дому, но чувствовал себя хорошо. Товарищ Сурен все-таки убедил его поступить на «фабрику». Мать на радостях упрятала подальше в сарай инструменты и стульчик отца. В комнате стало просторнее, чище и даже, как мне показалось, красивее.

В тот день я принес домой первую получку. Честно говоря, не полагалось, но мне выплатили за месяц вперед, так как приближался Новый год.

Я получил, как говорила моя мать, «большие деньги» — тринадцать рублей пятьдесят пять копеек. Когда я положил деньги на краешек тахты перед отцом, он удивленно поднял на меня глаза:

— Что это?

— Моя зарплата.

— Вай, умереть мне за тебя! — воскликнула мать.

Отец тут же послал с Зарик десять рублей товарищу Сурену за дрова:

— Долг платежом красен.

Три рубля он бережно сложил и спрятал в старенький кожаный кошелек, а мелочь протянул мне:

— На, купишь себе что-нибудь.

Итак, у меня появились деньги на карманные расходы, целых пятьдесят пять копеек.

Вечером мать достала из сундука сушеные фрукты, поставила на стол вареную форель, хлеб, бутылку вина, которую в этот день прислала сестра отца. Вся наша семья уселась за стол.

Тик-так, тик-так! — вели счет минутам стенные часы.

Через несколько минут Новый год.

Отец дрожащей рукой наполнил стаканы. Когда стрелки часов встретились на цифре «двенадцать», мы подняли стаканы с вином.

— Дай нам бог счастливого года! — сказал отец.

— Аминь! — прошептала мать.

— Зарик, Рач, за ваше здоровье, детки! — взволнованный, продолжал отец. — Держитесь. Трудные времена нынче, и люди… я их никак не пойму…

Выпили. Потом родители поцеловались и поцеловали меня и Зарик. Мне вдруг страшно захотелось петь, и я хрипло затянул:

— Вардуш, стели-ка постель — ребенку вино в голову ударило.

Я и впрямь захмелел от первого в жизни стакана вина.

Уснул, и мне казалось, что во сне слышу ласковый шепот матери:

— Сыночек мой, умереть мне за тебя!..

Когда открыл глаза, мать стояла рядом и поторапливала:

— Вставай, вставай, вот-вот соседи придут поздравлять отца с Новым годом. Да и сам сходи поздравь их.

Я вскочил, быстренько умылся, надел лучшее, что у меня было, — башмаки, которые вчера начистил до блеска, и вышел.

Сперва заглянул к Газару. Там словно дожидались меня.

— Привет, здорово, рабочий класс джан! — сказал Газар и, хоть я считал себя уже взрослым, схватил меня под мышки, поднял и поцеловал в лоб.