Чтение онлайн

– Нападающие… «Намат»… Краснокожие… О господи, это же так ясно: речь идет о футболе! Ну, и кто же такой Геркулес?.. Был только один защитник подобного рода во всей истории Национальной футбольной лиги – Хайми Ураган!

– Я ничего не говорил! Это вы сказали!

– Ты, солдат, не имеешь ни малейшего представления о том, что я сказал, – тихо произнес Хаук скороговоркой. Освобождая этого быка человеческой породы от веревок, которыми прикрутил он своего пленника к дереву, генерал бубнил хрипло себе под нос: – Золотой Голдфарб… [36] . Ведь это я завербовал этого сукина сына, когда служил в Пентагоне!

– Что вы сделали?

– Ты никогда ничего не слышал об этом, Заступ! Поверь мне: никогда ничего не слышал! Мне необходимо тотчас бежать отсюда! Я пришлю кого-нибудь за вами, идиотами, но ты… ты никогда ничего не говорил мне, понял?

– Конечно! Но я был бы счастлив услужить вам, мистер великий вождь индейцев!

– Надо уладить одно дельце, сынок, так, пустячок, впереди же нас ждут большие свершения. Ударим же по нежному воздыхателю с самой чувствительной во всем этом Городе Чудес нервной системой!.. Золотой Голдфарб, так вот оно что… Мне немедленно нужен мой поверенный, и я знаю, где находится эта неблагодарная скотина!

Винсент Манджекавалло, директор Центрального разведывательного управления, смотрел на телефонную трубку в своей простертой руке с таким видом, будто сей неодушевленный предмет был носителем заразной болезни. Когда истерический голос на линии умолк, поскольку его обладатель нуждался в глотке воздуха, главный разведчик страны резко приставил трубку к уху и произнес спокойно и мрачно:

– Ты, печеное яблоко, слушай меня. Я делаю все, что в моих силах, и должен заметить, что хотя ваша свора и оплачивает мой талант, но разговаривать со мной вы не умеете и к тому же захлопываете перед моим носом двери в ваши ублюдские загородные клубы. Ты берешься за это дело? Тогда будь моим гостем. Я посмеюсь до упаду, когда ты утонешь в нашей кастрюле с обеденным варевом… Еще что-то хочешь узнать, ты, решительная личность? – Манджекавалло замолчал, потом заговорил снова, но уже более мягким и дружелюбным тоном: – Кто кого дурачит? Не исключено, что мы все утонем в этом бочонке супа. Пока что у нас, по существу, ничего нет. Этот суд так же чист, как мысли моей матушки. И никаких изъянов!.. Да-да, благодарю тебя от всего сердца.

– Прости, что я тебя рассердил, старина, – сказал насморочным голосом государственный секретарь на другом конце провода. – Но сам понимаешь, с какими трудностями столкнемся мы на предстоящем совещании в верхах. Боже мой, подумать страшно, какие неприятности нас ждут! Как может президент вести переговоры с позиции силы, используя предоставленные ему широкие полномочия, если суд всерьез ломает голову над тем, позволить или нет никому не известному крошечному индейскому племени смять нашу главную линию обороны? Небеса, что с нами всеми происходит, а, старина?!

– Не то, что хотелось бы, bambino vecchio. [37]

– Прошу прощения?

– Так говорят итальяшки о людях твоего типа, чего я никак не могу понять. Разве мальчик может быть старым?

– Ну, видишь ли, это просто словосочетание. Вроде таких выражений-символов, как «старая школа», «старые узы». Так я это себе представляю. Право же, все очень просто.

– Может быть, что-то вроде «famiglia antuca maledizione» [38] , a?

– Слово «семья» я понял и думаю, что в широком плане это красивая фраза из иностранного языка.

– Мы придерживаемся иного мнения. За такие слова и убить могут.

– Прошу прощения…

– Не важно… Мне все никак не удается собраться с мыслями.

– И я в том же положении: не могу сосредоточиться, да и только!

– И все же, приятель, попробуем сконцентрировать внимание на вопросах, включенных в повестку дня предстоящего совещания в верхах. Первое – не может ли босс отложить его под тем предлогом, что у него, например, грипп или, скажем, герпес? Или это грубо, как ты думаешь?

– Это ужасно, Винсент! Никак не годится.

– А если сообщить, что у его жены удар? Я могу это устроить.

– И снова не то, старина. Он должен быть выше личной трагедии и в любом случае вести себя как герой. Это же прописная истина!

– Ну тогда не на что рассчитывать… Ой-ой, кажется, я придумал! А что, если дебаты в суде будут проходить публично и наш Большой Мальчик возьмет да и скажет, что он выступает в поддержку права на то, что вы называете подачей петиции?

– Да у тебя не все дома!

– У кого? У меня?

– Конечно! С какой стати станет он поддерживать такую позицию? Это не сугубо теоретический вопрос – «за» или «против», а сама жизнь. Здесь каждый должен определить свою позицию, а единственная позиция, которую он может занять в этом вопросе, ставит его в невыгодное положение, поскольку приводит к нарушению предусмотренного конституцией баланса сил. Он вынужден будет ввязаться в драку между исполнительной и судебной властями. И в результате все проигрывают!

– Парень, ты наговорил слишком много высоких слов. Знаешь, печеное яблоко, я вовсе не имел в виду его одобрение или неодобрение. Я хотел лишь сказать, что он может поучаствовать в публичных дебатах в том смысле, что заявит, будто он неустанно проявляет заботу об этих находящихся внизу людишках, – ну, как это утверждали вечно комми, хотя в действительности все было не так, – и, как бы там дело ни повернулось, он знает, что у него есть еще двадцать две базы командования стратегической авиации только на территории нашей страны и одиннадцать или двенадцать в других местах. Так в чем же его трудности?

– По самым приблизительным подсчетам, речь идет о семидесяти миллиардах долларов, составляющих стоимость оборудования в Омахе, которое он не сможет вывезти оттуда.

– И кто об этом знает?

– Главное контрольно-финансовое управление!

– Надо пошевелить мозгами. По-видимому, придется заткнуть глотки этим ребятам. Я могу это устроить.

– Ты человек относительно новый в нашем городишке, Винсент. Еще до того, как тебе удастся осуществить свой замысел, начнется утечка информации. Семьдесят миллиардов немедленно превратятся в сто и больше, и при малейшей попытке немедленно воспрепятствовать слухам эти цифры возрастут до девятисот миллиардов, и тогда по сравнению с ними потерянные сбережения и займы покажутся мелочью. Поскольку в этих дурно пахнущих документах истца содержится, по-видимому, рациональное с юридической точки зрения зерно, мы все подвергнемся преследованию в судебном порядке по законам конгресса за сокрытие чего-то, о чем мы даже не подозревали на протяжении ста с лишним лет. И все это – в целях политической саморекламы. Более того, несмотря на то, что мы как профессионалы действовали исключительно разумно, нам будут грозить штрафы и тюрьма, не говоря уже о том, что у нас могут еще отобрать служебные лимузины.

– Баста! – завопил Манджекавалло, прикладывая трубку к другому, не столь чувствительному уху. – Это время безумных!

– Добро пожаловать в реальный мир Вашингтона, Винсент!.. Ты твердо уверен, что нет ничего, скажем так, «примечательного» на счету у этих пяти-шести идиотов из Верховного суда? А как насчет черного парня? Он всегда казался мне олицетворением наглости и спеси.

– Он будет делать свое дело, а ты – свое, хотя, возможно, он самый чистый и умный из всех них.

– Ты так считаешь?

– Да. К тому же за него горой стоят эти придурки. Это я говорю на тот случай, если он следующий в твоем списке лиц, заслуживающих самого пристального внимания.

– Знаешь, так оно и есть. Однако ничего личного здесь нет: я же люблю оперу.

– Итак, ничего личного… Что же касается оперы, то она отвечает тебе взаимностью, особенно в лице сеньора Пальяччи.

– Ах, это ты о викингах…

– И о викингах, и о грохочущем на сцене громе…

– А гром-то при чем?

– То есть как «при чем»? Разве не ждем мы все еще известий об этом безумном вожде, называющем себя Повелителем Грома? Только после того, как мы заполучим его, нам удастся покончить с этой ужасной ситуацией.