Чтение онлайн

Люк пристально посмотрел на него. У него появилось ощущение, будто его ударили в живот, но одновременно с болью пришло какое-то странное облегчение.

— Откуда ты узнал?

— Это горе, которое разрушает душу мужчины.

Люк чувствовал, что его душа снова готова закрыться.

— Может быть и так, но с этим ничего не поделаешь.

— Оно съест тебя заживо, твое горе, если только ты не отпустишь его.

— Без обид, Белый Лис, но ты не знаешь, о чем говоришь. Белый Лис приподнял бровь.

— Я точно знаю, о чем говорю, мой друг. Я жил своей собственной жизнью. Я шел дальше. Я создал новую семью.

Любопытство Люка почти взяло верх над сдержанностью. Что именно случилось с семьей вождя? Но потом он передумал задавать вопрос.

— У тебя было так, — сказал он. — А у меня все по-другому Белый Лис бросил на Люка долгий и тяжелый взгляд. Люку показалось, что время остановилось, и он потерял способность шевелить руками и ногами. Белый Лис между тем внимательно смотрел на него, и Люку казалось, что он поддается действию его чар.

— А теперь послушай, — сказал Белый Лис.

— Что?

— Просто послушай, — сказал Белый Лис. — И скажи мне, что ты слышишь.

Вдалеке Люк слышал голоса детей — наверное, это были малыши Вестроу, которые очень часто пели песни.

— Кто-то поет, — сказал он. — И обычные звуки животных — мычание быков, ржание лошадей…

Белый Лис прищурил глаза.

— А еще?

— И… — Люк засмеялся. — И голос старого, говорливого вождя, задающего мне кучу бесконечных вопросов.

Он видел, как поднялись уголки губ Белого Лиса. Но затем лицо старого индейца стало серьезным.

— Если ты хорошо прислушаешься, — сказал он медленно, — ты услышишь голоса своей жены и своего мальчика.

Люк не хотел слышать их голосов. Он вспоминал голос Джона, — иногда. Но бывали дни, когда он не мог этого сделать, когда он просыпался и старался вспомнить детский голос Джона и не мог; дни, когда лицо его мальчика превращалось в памяти в расплывшееся пятно; когда он не мог даже вспомнить свои ощущения от его мягкой кожи, не мог вспомнить, каким был его нос, или рот, или подбородок, или как мягко маленькая ручка мальчика ложилась в его руку.

— Мой мальчик умер, — сказал он. — И моя жена умерла.

— А их духам нужно многое тебе сказать, — сказал Белый Лис, все еще глядя в глаза Люка, а скорее, ему в душу. — Если бы все случилось иначе, и умер бы ты, а твои жена и сын остались живы, ты хотел бы, чтобы они жили, превратившись в ходячих мертвецов?

Люк ничего не ответил.

— Ты можешь, — спросил Белый Лис, — Люк, ты можешь вспомнить их лица? Ты можешь вспомнить, как они пахли? Ты можешь вспомнить, каким был их смех?

Люк ничего не сказал.

— Ты не можешь, мой друг, и я скажу тебе почему, — сказал Белый Лис. — Если, конечно, ты хочешь знать, — добавил он, затягиваясь трубкой. — Я скажу тебе то, что знаю сам, — продолжал Белый Лис, передавая трубку Люку. — Бывает, ты хочешь вспомнить лицо своего сына, но не можешь. Бывает, хочешь вспомнить лицо своей жены, но не можешь. Чем больше усилий ты прилагаешь, тем меньше ты видишь. А причина в том, что ты не живешь. Ты — между жизнью и смертью. Когда ты снова начнешь жить, мой дорогой друг, твои близкие оживут в твоем сердце.

Люк затянулся трубкой и передал ее обратно Белому Лису.

— Ты — мой надежный друг, — сказал Люк. — И я доверяю тебе. Но ты не знаешь, какая на мне вина.

— Пообещай мне, что будешь жить своей жизнью, — сказал Белый Лис.

— Яне буду…

— Пообещай мне, — снова сказал Белый Лис. Люк вздохнул.

— Обещаю, — сказал он.

— И скажи это от всего сердца, — сказал Белый Лис.

Люк кивнул головой, думая о том, что Белый Лис не знал слишком многих деталей и никогда бы его не понял.

— На помощь! — вдруг послышался голос вдалеке. — О Господи! Кто-нибудь!

Люк бросился бежать. Женский голос доносился из расположенного по соседству со стоянкой индейцев лагеря путешественников. Молодой бычок мчался, будто раненый, и тащил что-то по пыли в десяти или пятнадцати футах позади себя.

— Дариус! — кричала Нора Вестроу. — Дариус, отпусти! Люк видел, что несколько мужчин поняли, что происходит: бычок тащил за собой Дариуса Вестроу, шестилетнего сына Пита и Норы. Двое мужчин сейчас бежали за быком, размахивая ножами, вероятно, рассчитывая обрезать поводья, в которых запутался мальчик.

Но Люк не думал, что у них это получится. Бычок бежал, словно бешеный, а Пит Вестроу и Джордж, конечно же, ни за что не поспеют за ним.

Но у Джорджа было лассо.

— Лассо! — крикнул Люк Джорджу, который был уже близко.

Джордж был настоящим увальнем-медведем, и бегал столь же быстро, как черепаха, поэтому Люк бросился к нему навстречу. Потом выхватил лассо и побежал.

Люк выбрал момент и бросил лассо. Веревка пролетела по воздуху, скользнула по лбу бычка… и соскользнула, зацепившись только за один рог. Долго удерживать взбесившееся животное не получилось бы, поэтому Люк побежал к бычку так быстро, будто от этого зависела его жизнь.

Но от этого зависела и жизнь Дариуса Вестроу, если только он тоже не был мертв. Ноги Люка громко топали по земле. Тяжело дыша, он приблизился к быку, схватил его за рога, вывернул ему шею и бросил на землю. И получил удар рогом в плечо. Боль была острой, сильной, жгучей.

Но Пит и Джордж уже подоспели на помощь: Джордж обрезал поводья — Люк увидел, что это были длинные поводья из лошадиной упряжи. Похоже, Дариус играл с ними.

Подбежала Нора Вестроу. Ее лицо было залито слезами, когда она подхватила Дариуса на руки.

— Дариус! — кричала она.

Люк слышал стон мальчика, когда Нора прижимала слабого, но живого сына к своей груди. Через мгновенье возле них был и Пит.

Люк думал о том, что они должны чувствовать: радость оттого, что их сын спасен, или тревожные сомнения, будет ли он жить. А еще он думал, какие бы чувства испытывал он сам, если бы такое случилось с его маленьким Джоном.

Дариус был сильно исцарапан, кровь текла из многочисленных ран и ссадин, поэтому Люк сорвал с себя рубашку и стал рвать ее на бинты.