Чтение онлайн

Дрожащей рукой пан Николай взял в руки пожелтевший лист.

Прочитав письмо, рука его бессильно упала. Он молча стал расхаживать по комнате.

Коримский тоже поднялся и стоял теперь у окна, прижимая горячий лоб к холодному стеклу. Первым заговорил пан Орловский.

— Манфред, ты уже искал своего сына?

— Искал, но следов не нашёл.

— Поищи ещё, — прибавил старик в своём католическом суеверии, — ибо если твой сын где-то живёт в бедности, то проклятие, содержащееся в письме, исполнится. А ведь у тебя есть не только Никуша, которого это проклятие уже постигло, но и Маргита.

Нужно что-то сделать, чтобы умилостивить Бога, чтобы Он не наказал ещё и Маргиту.

— Отец!..

— Я вынужден напомнить тебе об этом. Что делать? Какие жертвы предписывает ваша церковь для умилостивления Бога?

— У нас это не принято, я не знаю ни о какой жертве.

— Этого не может быть. Ты до сего времени просто не думал об этом и не знаешь. Спроси вашего пастора.

— О, отец, я знаю, что Бога в Его гневе ничем не умилостивить.

Я знаю, что всё, что делает такой несчастный грешник, как я, перед Ним — зло.

— Тогда молись святым, но у вас ведь нет святых… Вот видишь, куда заводит вас ваш протестантизм. Когда дело плохо, у вас никого нет, к кому можно бы обратиться. Если ты ничего не можешь предпринять, то я вымолю себе мою Маргиту.

— Отец, не только Маргиту! — бросился Коримский на колени. — Если ты хочешь и можешь молиться, то молись и за Никушу, и за меня, несчастного, и за первое дитя моё, чтобы я его нашёл и позаботился о нём. Может быть, проклятие снимется с меня…

В ту же ночь слабый свет горел и в простой комнатке в Подграде. Там в постели лежала в бреду красивая женщина — жена двух мужей, а молодой человек с любовью и вниманием следил за её дыханием. Он подавал ей лекарства, менял холодные компрессы и иногда открывал окно, чтобы впустить свежий воздух. Только после того, как больная совсем успокоилась, он прилёг на диван и закрыл глаза. На его лице теперь лежал словно отблеск той далёкой страны, где будут царствовать лишь любовь, чистота и мир.

Но как только молодой человек уснул, эта умиротворённость с его лица исчезла. Черты его исказила боль — властелин земли и рода человеческого.

В тишине открылась дверь. Вошедшая молодая девушка огляделась и, заметив спящего, с облегчением вздохнула.

Как хорошо, что она пришла пораньше! Пан провизор уже устал. Теперь хоть больная его не разбудит. Но девушке пришлось самой это сделать. У него, наверное, был злой сон, потому что он так застонал! Этот стон из уст того, кто всегда всех утешал, поразил девушку. Несмело она коснулась своей холодной рукой лба молодого человека, и он тотчас открыл глаза.

— Анечка, вы уже здесь?

— Извините, пан Урзин, но вам, наверное, что-то приснилось, вы так стонали, — сказала она тихо.

— Возможно, сестра. Может быть, я неудобно лежал. Благодарю за внимание!

Он встал и подошёл к постели больной.

— Слава Богу, наша больная успокоилась. Жар проходит. Я вас спокойно могу оставить с ней до утра. Наш Господь ведь с вами будет.

— Я верю в это и сделаю всё необходимое. Но скажите, пожалуйста, нет ли ещё ответа от пана барона?

— Нет, секретарь его только сообщил, что пана барона нет дома и что он не знает, куда послать ему известие, пока он не приедет.

— Ах, что нам делать? Ведь бедной женщине всё хуже!

— Не заботьтесь, дорогая сестра, я всё это предал Господу. Он обязательно поможет. Будем делать, что в наших силах, остальное предоставим Ему. Но теперь с Богом и до свидания!

Тихой майской ночью молодой человек шагал в направлении «Золотой лилии». На мгновение он присел на ступеньках аптеки и, обхватив руками колени, положил на них голову. Как хорошо было в тишине на рассвете! Ночь миновала. Недолго наслаждался этой тишиной Урзин. Вспомнив свои обязанности, он поднялся и вошёл в спящий дом.

— Всё-таки я хотела бы знать, пан провизор, где вы проводите ночи. Вчера ваша постель была нетронута и сегодня тоже. Если бы кто другой, я бы не удивлялась, но вы…

— А вы не думаете о том, милая пани Прибовская, что слуга Господа когда-нибудь может пожертвовать и несколькими ночами для своего ближнего?

С этими словами он сердечно пожал её руку. Потом они сели завтракать. Ученики вышли уже открывать аптеку.

— Я так и предполагала. Но дорогой мой, этого Иисус Христос требовать от вас не может, две ночи подряд…

— А я ведь был только до полночи, а потом мне уже не хотелось ложиться.

— Вы, наверное, ухаживаете за больным?

— Угадали.

— А не могла бы я вам помочь?

— Я думаю, что очень даже. Но у вас целыми днями столько дел, что вам ночной покой просто необходим.

— Ах, не говорите так! Кто больше вас работает целый день?!

— Это дело другое, дорогая.

— Значит, вы не хотите меня взять в помощницы? — спросила женщина опечаленно.

Провизор подумал немного, затем сказал:

— Я принимаю ваше предложение. Но обещайте мне никому не рассказывать, пока я вам не позволю, за кем мы ухаживаем.

— Охотно обещаю.

— Вам нелегко будет сдержать это слово. У X. лежит тяжело больная пани Райнер, мать Никуши.

— Пани Коримская? Как она попала сюда? — ужаснулась пани Прибовская и потом внимательно выслушала рассказ провизора.

Не прошло и часа, как люди видели её спешащей к Кладбищенскому переулку, но никто не обратил на неё особого внимания. У пани Прибовской были все ключи от шкафов, и она со спокойной совестью взяла из белья покойной пани Коримской простыни, полотенца и вообще всё, что было необходимо для ухода за тяжело больной пани Райнер, и чего ухаживавшим за ней до сих пор так не хватало.

Она не спрашивала, что сказали бы люди, да и сам пан Коримский, если бы он узнал, что с этого дня из его кухни посылалось всё необходимое для пани Райнер. Ведь пани Прибовская готовила пищу для матери Никуши и Маргиты.

В тот же вечер поступило известие от секретаря барона Райнера. Он отправил депешу барону на курорт, однако его либо там не было, либо он уже уехал. Так что ничего другого не оставалось, как выполнить обещание, данное Никуше, в случае ухудшения состояния пани Райнер, вызвать пана Николая Орловского.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Ранним майским утром из ворот Подолина на белом коне выехала всадница, которую и стар и млад провожали восхищёнными взглядами. Белое платье облегало её стройную фигуру. Кружевные рукава поднимались и опускались, как крылья голубя. Маленькая кружевная шляпка едва прикрывала её голову. Ах, она была так прелестна, что в её образе можно было представить себе зачарованную принцессу.

— Молодая пани из замка, — шептались дети и взрослые, но она не понимала их язык. — Она прекрасна, как ангел, а какая лошадь у неё, и как она скачет!