Чтение онлайн

Луч солнца проник через высокое окно и осветил лицо молодого врача. Хотя зрение пана Николая уже ослабло, но это лицо он теперь видел ясно. Он был похож на свою мать, но губы у него были, как у Фердинанда.

Уста Аурелия раскрылись, чтобы запеть песню, которой Урзин научил друзей:

Нет, я не один! Нет, нет никогда Бог мой меня не оставит,

Нет, не останусь один!..»

— Да, Аурелий, дорогой мой внук, ты не один. У тебя есть не только Отец на небе, но и на земле кто-то по-отцовски хочет прижать тебя к груди.

— Ваша милость! — вскочил Лермонтов, освобождаясь от объятий старика. — Что вы говорите?..

— Правду, Аурелий. Но прежде, чем я — отец Фердинанда, виновный в несчастии своего сына, — говорил старик дрожащим голосом, — сможет заключить в объятия сына его, он должен ему сказать, что перед ним стоит его грешный, но прощённый Богом — дедушка. Аурелий, дорогой мой внук, Иисус Христос помиловал меня, как и тебя, и ради Его любви я прошу тебя: прости и признай меня своим дедушкой!

От неожиданности и радости лицо молодого человека то бледнело, то краснело.

Не было сомнения, что пан Николай говорил правду; ведь лицо старика словно изнутри светилось. Но откуда он знал, с кем говорил? Кто открыл то, что должно было быть похоронено навсегда?

— Аурелий, ты не хочешь, чтобы я был твоим дедушкой? Может быть, я опоздал?

Ах, я это заслужил…

Пан Николай опустил голову. В этот момент молодые руки, обхватили его шею.

Ликующий возглас: «Дедушка, дедушка!»– прозвучал как райская музыка в его ушах, а на руках и щеках своих он почувствовал горячие поцелуи молодого человека.

Аурелий Лермонтов не стал спрашивать, кто выдал его тайну.

Ои был слишком счастлив в объятиях своего дедушки. Кто мог oписать его радость? Когда они, обнявшись, сидели на диване, пан Николай сказал внуку:

— Вы указали мне путь спасения. Основу положила мая Наталия, потом пришёл ты, а потом Никуша, Маргита, Тамара Орано, Степан Градский…

— А Мирослав? — спросил Аурелий.

— Мирослав? Это слуга Божий, — ответил старик с сияющими глазами. — Через него Господь нас всех отыскал и спас, не так ли?

— Да, дедушка, он действительно слуга Божий, — вздохнул молодой врач.

И перед его взором снова встала судьба любимого друга во всей своей трагичности.

— Аурелий, так как ты меня простил и любишь меня, ты позвошлишь мне представить тебя всем — как моего внука? — спросил затем пан Николайй.

— Конечно, если ты хочешь. Никуше это уже не повредит. Но я прошу тебя, дедушка, не в Подолине, а лучше у нас дома.

Аурелий сделал особое ударение на последних словах, и старик его горячо поцеловал за это.

— Я очень счастлив, что ты хочешь, чтобы это произошло именно у нас дома. Но у меня терпения не хватит до вечера.

— Тогда сделай это на прогулке. Это будет наградой для Мирослава.

— Для Урзина?

— Да, ибо без него всё сложилось бы иначе. Мне тебе ещё надо кое-что рассказать.

И Аурелий, осторожно подбирая слова, чтобы не обидеть и не опечалить старика, рассказал ему о разговоре на террасе и его последствиях.

— А теперь я тебя прошу, дедушка, прости меня за всё это!

— Мне нечего тебе прощать, — ответил старик печально. — Ты был вправе так думать, и я этому не удивляюсь. Милостивый наш Бог послал тебе Своего слугу, который загородил тебе путь. Чтобы ты не ушёл от нас в обиде. Ибо, хотя я ничего не могу исправить и не хочу, я надеюсь, что ты у нас будешь счастлив, потому что мы все теперь знаем, что ты принадлежишь нам, а мы — тебе.

Да, дедушка, это такое счастье, какое только Иисус Христос может даровать. А я, неразумный, думал, что должен бороться и выйти из этой борьбы победителем.

— А разве это не так? Разве ты не пришёл, чтобы воздать любовью? Разве ты не прощением своим нас победил?

— Довольно хвалебных речей, дедушка, я их не заслуживаю — сказал Аурелий и, подойдя к роялю, заиграл псалом: «Благослови, душа моя. Господа!».

Пан Николай достал свой немецкий Новый Завет, и они вместе запели, хотя и разными голосами, но из глубины их благодарных сердец.

Они не знали, что хозяин дома уже некоторое время стоял за портьерой с неописуемым выражением лица. Он протягивал вперёд руки, словно умоляя прекратить пение; затем он повернулся и вышел.

Вдруг несколько голосов друг за другом вступили в хор. На пятом стихе в салон вошли Маргита, дочь Зарканых и Ася. На другой стороне открылась дверь, и Орфа отодвинула занавес, чтобы впустить свою повелительницу и Николая Коримского. Один за другим пришли и все остальные. Из мужчин не было только пана Орано и Урзина, который, по словам Орфы, ненадолго пошёл в парк.

По просьбе Тамары псалом спели ещё раз на разных языках.

Не исключая и Адама, все пели с воодушевлением и чувством.

После окончания пения пан Николай что-то шепнул аккомпанирующему Аурелию; тот оглянулся и пожал плечами.

— Уважаемые дамы и господа, — начал старик дрожащим голосом, — вы все, за исключением этих двух чужих господ, знаете, что я когда-то очень несправедливо поступил со своим сыном Фердинандом и изгнал его. Я это сделал, потому что не мог смириться с его браком, в который он вступил в России. Сына моего нет в живых, но через пана маркиза, который его знал и похоронил в Египте, я узнал, что сын Фердинанда — мой внук — под именем своей матери живёт рядом со мной. Так как мой внук меня простил, признал своим дедушкой и позволил мне заявить об этом л открыто, я хочу вам его представить. И, взяв Аурелия за руку, он к всеобщему изумлению продолжил: — Адам, Маргита, Никуша, вы вместе со мной пели псалом, которым я благодарил Господа за милость Его, что Он даровал мне моего Аурелия.

— Аурелий, ты? — Адам первым бросился к своему новоявленному двоюродному брату, за ним последовали и остальные.

Все они выражали свою радость, один Николай стоял как зачарованный Николай, схватила Тамара его за руку, — вы не хотите приветствовать Аурелия?

— Дорогой мой, Никуша! — воскликнул Аурелий, обнимая его.

— Почему ты мне этого не сказал, Аурелий?

— Разве ты меня тогда больше любил бы?

— Нет, конечно, однако..

— Знаешь, друг мой, когда я сам узнал об этом, ты был слишком слаб, чтобы сообщить тебе такое.