Чтение онлайн

— Откуда тебе знать?

— Глаза не выпучены из-за тесного воротника.

Я улыбнулся.

— Тим сделал сандвичей.

— Отлично, я просто умираю с голоду. Ты уже ел?

— Нет, — ответил я.

— Ну так давай подключайся. Терпеть не могу есть одна.

Мы ели стоя. Лежавшим на веранде девицам было невдомек, что в кухне может кто-то быть, и они разговаривали в полный голос. Одна из них во всех подробностях рассказывала, чем занималась с парнями прошлой ночью.

Замечу в скобках — то, чем они занимались, не имело ничего общего с благородной миссией благоустройства бедных. Саванна сморщила нос — дескать, много текста — и повернулась к холодильнику.

— Хочу пить. Ты что будешь?

— Воды какой-нибудь.

Она нагнулась за бутылками. Как ни старался, я не мог оторвать глаз от натянувшихся шортиков. Зрелище, признаться, было хоть куда. Интересно, знала ли Саванна, что я на нее пялюсь? Я так понял, что да: выпрямившись, она обернулась с самым лукавым видом. Выставив бутылки на кухонный стол, Саванна спросила:

— Как насчет послеобеденного серфинга? Разве я мог отказаться?

Остаток дня мы провели в воде. Саванна, лежащая на доске в нескольких дюймах от меня, представляла настоящий пир для глаз, но еще больше я любовался тем, как лихо она мчится на серфе. Потом Саванна убежала греться на пляж, попросив разрешения наблюдать за мной таким образом, и мое катание по волнам удостоилось отдельного закрытого просмотра.

В четыре часа мы лежали на полотенцах на песке с задней стороны коттеджа, неподалеку (но не слишком близко) от остальных студентов. Сперва я ловил на себе любопытные взгляды, но в целом до меня никому не было дела, кроме Рэнди и Сьюзен. Блондинка подчеркнуто хмурилась на Саванну, а Рэнди довольствовался ролью третьего колеса при Брэде и Сьюзен, зализывая раны. Тима Уэддона нигде не было видно.

Саванна лежала на животе — признаюсь, волнующее зрелище. Я улегся на спину рядышком, надеясь подремать в расслабляющем зное, но присутствие Саванны будоражило и не давало полностью расслабиться.

— Джон, — промурлыкала она. — Расскажи мне о своих татуировках.

Я повернул к ней голову, прокатив затылком по песку.

— Что тебе о них рассказать?

— Ну, не знаю — почему наколол, что они означают… Я приподнялся на локте и указал на левое плечо, где были выколоты орел и знамя:

— О'кей. Это эмблема пехотных войск, а это, — я указал на слова и буквы, — обозначение нашей роты, батальона и полка. У каждого в моем отделении такая наколка — сделали, когда праздновали окончание подготовки в Форт-Беннинге в Джорджии.

— А что означает «Резкий старт»? — Саванна указала на надпись под литерами.

— Это мое прозвище. Получил еще в Форт-Беннинге благодаря нашему любимому сержанту — инструктору по строевой подготовке. Я никак не успевал собрать автомат достаточно быстро, и он рявкнул, что даст мне резкий старт ногой по заду, если я сейчас же не включу пятую скорость. Прозвище прилипло, ну вот и…

— Красивое прозвище, — протянула она.

— О да. Между собой мы называли сержанта Люцифером, — сообщил я и был вознагражден улыбкой.

— А что означает колючая проволока?

— Ничего, — помотал я головой. — Я наколол ее до поступления в армию.

— А на другой руке?

На другой руке у меня был китайский иероглиф, относительно которого я предпочел бы оставить Саванну в неведении.

— Это память о подростковом бунте под девизом «Я пропащий, и все мне по фигу». Ничего не означает.

— Разве это не китайский иероглиф?

— Ну да, иероглиф.

— Тогда он что-то означает. Может, храбрость или честь?

— Да ругательство это, ругательство!

— О-о! — озорно подмигнула Саванна.

— Я уже сказал, сейчас для меня это не имеет значения!

— Все же не выставляй эту наколку, если поедешь в Китай.

Я засмеялся.

Она помолчала минуту.

— Значит, ты бунтарь?

— Был когда-то давно, — сознался я. — Или не очень давно. Кажется, с тех пор сто лет прошло.

— Поэтому ты сказал, что в то время армия была тебе необходима?

— Да, она пошла мне на пользу. Помолчав, Саванна спросила:

— Скажи, в то время ты бы прыгнул за моей сумкой?

— Нет. Наверное, только посмеялся бы.

Несколько секунд Саванна оценивала мой ответ, будто решая, верить мне или не верить, и наконец глубоко вздохнула.

— Хорошо, что ты записался в армию. Сумка мне была очень нужна.

— Видишь, как все удачно…

— А еще что?

— В смысле?

— В смысле — что еще ты можешь рассказать о себе?

— Ох, я не знаю. Что тебе хочется знать?

— Расскажи мне что-нибудь, чего о тебе никто не знает.

Я подумал.

— Могу сказать, сколько десятидолларовых монет без кромки с головой индейца было отчеканено в тысяча девятьсот седьмом году.

— И сколько?

— Сорок две. Они изначально не предназначались для денежного обмена: работники Монетного двора отчеканили их для себя и своих друзей.

— Ты увлекаешься нумизматикой?

— Я бы так не сказал. Это долгая история.

— У нас полно времени!

Я колебался. Саванна потянулась за своей сумкой.

— Погоди, — сказала она, копаясь в объемистых недрах. Вскоре на свет был извлечен тюбик «Коппертона». — Будешь рассказывать, когда намажешь мне спину лосьоном. Кажется, я обгорела.

— О, разрешаешь? Саванна подмигнула.

— В награду за откровенность.

Я натер ей лосьоном плечи и спину, не забыв, однако, и про остальные части тела — я убедил себя, что кожа там покраснела, а солнечные ожоги сделают завтрашнюю работу их обладательницы страшно мучительной. После этого я несколько минут рассказывал Саванне о деде, отце, нумизматических выставках и старом добром Элиасберге. Я не отвечал конкретно на вопрос, не будучи уверен, что должен содержать правильный ответ. Когда я закончил, Саванна повернулась ко мне:

— Твой отец до сих пор собирает монеты?

— Как заведенный. По крайней мере я так думаю — мы больше не говорим о нумизматике.

— Почему?

Я рассказал и об этом. Мне полагалось выставить себя в лучшем свете, умолчав о плохом, чтобы произвести впечатление, но с Саванной это было невозможно. По какой-то причине при ней возникала потребность говорить правду, хотя мы были знакомы второй день. Выслушав меня, она некоторое время сидела с озадаченным видом.

— Я вел себя как скотина, — подсказал я. Конечно, существовала и более точная характеристика меня тогдашнего, но она не годилась для девичьих ушей.