Чтение онлайн

Стволы лежали всё в том же бауле на скрипучих колёсах. Поверх стволов — пустые пивные бутылки. Рядом — бомж. За сто рублей подвизался за спиной пооколачиваться. Ну стакашку уже пропустил, не без этого. Шуршит кульками в мусорном баке.

Питер — город прагматичных Джульетт. Любого Ибсена убедят отказаться от акварельной живописи в пользу литературной деятельности.

Покупателя на пистолеты нашла девушка Рита, бывшая барабанщица новгородской группы «Вальтер Скотт». Вальтер Скотт этот, в смысле писатель, предпочитал работать от рассвета до завтрака. Удобное время. Никто не мешает. Девки только в постелях валяются, нежатся, обнажённые… белые, как северные гурии. Прохладный джоннат. Вдохновляют на литературные подвиги. Рита тоже вдохновляла. Может быть, и Вальтера даже Скотта — в прошлой жизни. Тихая такая сучка, хотя и барабанщица. Тихая внешне. Еблась, попискивая. Нашёптывала: «Ещё, ещё… до матки достал…». И так далее. Кончала быстро. В общем, удобная тёлка. Турецким «Диором» пахла.

С покупателем — таджиком с азербайджанским именем Ильхам — она должна была подойти к десяти утра, вот сюда, на угол Марата и Стремянной, к баням, напротив винного, где три ступеньки вниз и — алабашлы, будьте любезны.

Тихо, как в жилище Шопенгауэра.

Договаривались на двадцать семь американских тысяч. По три за каждый ствол. Но что-то мне не нравилось. Не знаю… Не могу высказаться более определённо. В солнечном сплетении демоны ногтями скребли.

А лето, чёрт возьми, прохладное и солнечное, но всегда с предчувствием дождя, питерское лето! Отошли уже белые ночи. Неровная, выщербленная тень от углового здания падает на пыльный тротуар. Умная собака выгуливает опрятного пенсионера с грустными, как у собаки, глазами. Откуда-то, наверное, из полураскрытого окна, звучит Цой Витька: «Когда твоя девушка больна… на вечеринку один… у-у-у…у-у…». Лишь бы Рита не заболела на всю голову. Рита. Рита. Всё же я решил продать не девять, а восемь стволов. Деньги — пыль. За спиной копошился и всё шуршал мусорными пакетами святой бомжара. Благодать, как в старой сельской церкви.

— За восемь только двадцать дам! — Ильхам говорил «Са фосильм» и «тфатчачь».

— И стакан травы.

— Откуда трафа, слюшай, какой трафа?

— Короче.

— Ладно, тафай. Где тафар?

— И Риту.

Трава по уличным питерским меркам оказалась, в общем, приличной. Даже три-четыре шишки попались. Два глубоких напаса, и тянет порассуждать о технической стороне творчества Марселя Швоба, который умышленно писал испорченными перьями, укрощал их в процессе деятельности. Скучной до отвращения деятельности. Поверьте, умирать куда веселее!

А с обкуренной девкой умирать — прямо в рай отправляться, как шахид, экспрессом «Земля — Неземля». Монша, по-нашему.

Ночью пошёл дождь.

Рита. Синдерелла из Великого Новгорода, так и не превратившаяся в ленинградскую принцессу. Нацистские бункеры, панк-рок, криминал, андеграунд. Какое-то время она протусовалась со Свином — главным нигилистом эпохи позднего застоя. Набралась у Звезды основ мизантропии и скоро осознала, что панк — это естественное состояние души каждого фрезеровщика завода им. Кирова. После смерти Свина занималась всем. Служила официанткой в бандитском кафе на улице Огнева, приторговывала амфетаминами, снималась в порнофильмах, сочиняла сценарии для рекламных роликов, подрабатывала частным извозом. За деньги фотографировала туристов на «Полароид», продавала чебурашек возле Спаса-на-Крови, поставляла новгородских девочек в ночной клуб, ещё раз пыталась собрать группу «Вальтер Скотт», собрала, записала альбом на студии Лёши Вишни, сожительствовала с подполковником Минюста, выкупила подругу из женской колонии в Саблино, скупала тротил у чёрных копателей и выиграла в нарды семьсот ящиков молдавского коньяка «Белый аист», до кости прокусила руку командиру питерского ОМОНа, вступила в партию «Единая Россия», сходила с ума от Кости Кинчева — и при этом ухитрилась не только выжить, но и ни разу не оказалась под следствием. Рита Мовчан.

На исходе ночи, под утро уже, на рассвете, когда танцующий Люцифер совершает последний круг, в нервных грёзах мерещились мне сгоревшие церкви и обугленные башни московского кремля. Пепелище было ослепительно чёрным, антрацитовым, со слезой. Ещё руины каких-то древних помещичьих усадеб с театральными залами, раскрошившимися от векового безлюдья. И снова каменные пепелища, где сгорели именно камни, оплыли, расплавились, будто пластмасса, и оттого панорама этой гибели казались нереальной, ужасной и фантастической, словно во сне. Смещение перспективы. Смерти каменного гостя.

Пробуждение.

И ещё снилось мне, что я навсегда потерял свою единственную любовь — Оксану. И это было уже не сон, а установление факта. Рита, чертовка, навеяла, что ли? Прощай.

Дождь залил всё.

Прочь отсюда!

Прощай.

Дорога похожа на безболезненный переход в следующую жизнь. События прошлого рассеиваются по мере географического удаления от этих самых событий, возможное будущее ещё не проявлено и даже не обозначено, а настоящее — всего лишь быстро чередующиеся слайды придорожного пейзажа. И если хочешь сбежать от себя, то выходи на трассу, тормози дальнобойную фуру с философствующим драйвером за рулём, и вали от всего того, что навивает смертельную тоску устойчивости и определенности! Окружающая среда должна максимально соответствовать состоянию души — только так достигается гармония. И даже теперь, когда я пишу эти строки, сидя в камере Лефортовской тюрьмы, мне становится легче, потому что я пусть и мысленно, выхожу на дорогу. Беги! Поэтому беги прочь, прочь от всего неподвижного. Беги, когда в душе начинают метаться буйные бесы совести.

«Мне дорога бы все, да дорога…» — Николай Васильевич Гоголь.

И автостоп — величайшее изобретение эры грузовых автомобильных перевозок. Передвижение всеми иными наземными способами — в консервной банке междугороднего автобуса или в трясущемся саркофаге железнодорожного вагона — отдает такой невыносимой скукотищей, что может развиться хроническая мигрень. Это не состояние пути, а его уродливая имитация. Ну, скажите, дошел бы Александр Македонский до Ленинабада, если бы хоть раз в жизни имел несчастье собачиться с обрюзгшей проводницей на станции, к примеру, Конотоп! Об авиадоставке из пункта Икс в пункт Лямбда стоило бы и вовсе умолчать. Пассажирская авиация — это вершина пошлости, Эверест суеты. У пассажиров нет даже парашюта… То есть — добровольная сдача себя в заложники. Подкормка внутренней овцы. Есть в этом что-то жертвенное. Несомненно, гражданская авиация очень близка к мироощущению первых катакомбных христиан. Но все мы вышли из моря. Вот почему лишь передвижение по морю — ну ладно, по любой жиже — способно сравниться с автодорожным странствием на перекладных.

Море… В принципе, из Петербурга до Ялты можно, конечно, дойти водным путем. Но унылые бюрократические перипетии с оформлением документов, постановкой виз и с прочей выдуманной политическими упырями хуйнёй, отобьет любое, даже самое пылкое желание к путешествию. Наслюнявит пальцы и прижмёт фитилек мерцающей свечи авантюризма. Да и какие, к черту, визы для господина, пребывающего в состоянии федерального разыскиваемого. Согласно липовой ксиве, я Дмитрий Львович Файнштейн, да простит меня самый печальный московский поэт Димка за приложение моей татарской рожи к его одесской благородной родословной.

Поэтому — автостоп. В Крым! По Пушкинским местам, от Ялты — влево. Гурзуф с Массандрой в бутылочках 0,33 литра, стекла зелёного. Переписка с Бенкендорфом, как с участковым милиционером. Тянет. Ай-Петри сваливается большими каменными осколками прямо в волны, заросли кизила, мягкие девки-поварихи, практикантки из города Запорожье, вяжущий язык миндаль, за Симеизом — перевал и заросли среди камнепада. Хочу! Туда! Но для начала нужно выбраться из Гатчины. Когда же прервётся этот всё уже заливший дождь…

Водитель красного, как кровь, КАМАЗа оказался человеком компанейским, жизнь повидавшим и более всего прочего ценившим добрых попутчиков. Философ- тяжеловоз: «Я еще в восемьдесят восьмом году Мишу Красноштана от Химок до Новгородского поворота вёз! Знаешь такого?»

— Умер Миша Красноштан.

— Жаль. Многопонимающий мужик был.

Дорога в дождь похожа на морской поход. Дворники на лобовом стекле размазывают океан. Марево. Насквозь вымокшая одежда высыхает прямо на теле. Чёрные джинсы, лёгкие дорожные ботинки, ремень, серая футболка с длинными рукавами, чёрные очки. В кожаном рюкзаке — деньги, пистолет с двумя обоймами, оставшаяся трава в целлофановом пакете, зубная паста, щётка, еще одна футболка, короткая тёртая до бела джинсовка, блок сигарет и две пачки питерского «Беломорканала». Мост через реку Волхов, в которой древние русские республиканцы христианских проповедников топили, и — город Луга?

Церквями и молоком. Русь.

Огромные деревья с гигантскими корзинами аистовых гнёзд. Грациозные птицы жмутся друг к другу от дождя, повернув головы вправо, где далёкой манящей полоской сверкает синий небесный просвет.

Дождь словно преследует меня. Радио весело передаёт, что в Питере уже без осадков.

Водителя зовут Борисыч. Он Борис Борисович, как Гребенщиков. О Гребенщикове слышал, разумеется, но не слушал. Вот если бы он знал, что такое электричество… С возрастом понимаешь, что лукавый гуру из Бобруйска всю свою жизнь занимался настоящим искусством. Мягким и сиреневым, как конопляный дым. От «Аквариума» всегда пахло хвоей. А его вульгарный визави Андрюша Макаревич раз за разом сдёргивал с гитарных струн добротные эстрадные хиты. Но и за одного и за другого молилась группа «Воскресенье». «Я сам из тех, кто спрятался за дверь, кто духом пал и ни во что не верит…». И кто еще был бы способен на такую исповедь… Новая поэзия начиналась на лестничных ступенях. Мне тридцать пять лет, а кажется, что семьдесят. Скорость.