Другое небо
Шрифт:
V
посвящается М.
Усеченье строки, потому что не хватит дыханья дочитать, досчитать до концав чистом поле шаги. Усыханье распева идущего слева стихами, колыханием трав:— Мальчишки, что взять c них, везло им — не знали свинца! Вот и сбились с ноги.Птиц разве помнят названья? Днём и ночью бродили в тумане… Позовите тогостервеца! В самом деле, деревья деревьями звались. Гербарий был беден и бабочкабабочкой млела. Но они отзывались, когда их нe звали, нагретою медью, юнцы, идрались неумело, не то что отцы! Это пластик, эпоха, монтаж, гербициды, отбросы,эрзацы; это власть, немота до последнего вздоха, мандраж, комсомолки-берёзы,либидо, чем тут красоваться? Какой тут кураж? Bот лежат друг на друге, погибшиза други, чужие, своя. На чужой стороне в красных вишнях тела их, запутаны руки,и лежит колея, по которой тащились они, вся забита их плотью, никто их не спас,рук щепоти и ртов их обводья, говоривших за нас.Разбудите-ка мне вон того и того мертвеца* * *
А. Межирову
* родители дома;
** в нашей стране (сленг)
памяти дня
I
Уходящее солнце касается бережно мира,всё потрогав руками, сгустив на прощание зелень, —мальчик знает холмы, насекомых, шуршанье копирокили птиц над печатной машинкой, утопленной в землю.Крыши зебрами вышли из поля к воде однобокой.Бьются в воздухе белом короткие красные флагии колеблется небо, покрашенной в синее лодкой,подбирая бортами чернильную леску с бумаги.Начинается мир как событье, как звоны трамваевпод холмами с кремлём, как скрещённые приводы улиц,тарахтящих к реке — через реку — к мельчанью окраинтам они к ненадёжной полоске приткнулись. II
Под столбы атмосферы к зубцам, округлённым закатом,поднимается слева Ока по гудкам к городкам, к перекатам,блюдцами окон, расквашенной в кашу малиной —длинная вода над лиловой глиной —вязкое тело, тянущееся неловко,на голени присела — далеко — божья коровкав чёрных крапинах, перерезанная, исчезаеттикающими к темноте заныканными часами.В городе будут случаться странные вещи:буквы стучать по вывескам, тополя обнаружат плечиженщин, опутают лица их неотвязным пухоми наклеют улыбки девочек на синие рты старухам.Всё переменится в сумерки: в воробьиной истерикебудут качаться парочки в шевелящемся скверике,будут плавать пьяницы на пробковом шевиотедрейфующих пиджаков; головами на эшафотебудут таращиться с плакатов отрубленные лица,галки застрянут в карканье, как больные в больницах,а нездоровые звёзды в их гнёздах — в шараханьи страшных веток,обводимых луной — её злым рентгеновским светом.Да, всё изменится, даже группа электрической кровиу бордовых трамваев, заходящихся в рёвена поворотах рельс, на внезапных изгибахпереулков, поднимающих золотых рыбокв покачивающихся аквариумах из янтарных стёкол.Никак не стащит перчатку сталинский сокол,озирающий мглу с высокого постамента,под которым утюжится пароходами лентаВолги, кажущейся тлеющим кое-где провалом,выползающая из его руки, и чернеющая разбомблённым вокзалом. III
День, перешедший в ночь, нож обломал в воде.Скрывается от мусоров и граждан.Везде его фотографии: крупно набрано «ДЕНЬ»:год рожденья… приметы… «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА КРАЖИ».Граждане пьют чай. Юноши угощают своихи не своих девушек мороженным и шампанским.Убежавший от стражи день притихна тихой малине в тёмном районе шпанском.Ты, бритая голова. Ты, оловянный взгляд.Отсидись до утра. Не рыпайся. Будь спокоен.Улицы без тебя ночь напролёт блестят.Полнолунье качается в арках пустых колоколен. * * *
* * *
сонеты
I
Вам, наблюдатели неба — тихоголосые поэты,друзья цифры 12,делающей «на караул»при обмороке луны,я напомню вам,что скрипки обернулись нежною трухой,а трубы перестали блестетьв мягких чехлах закулисной пыли,сплющенное молоко звёздвысохло в жёлтой ломкой бумаге,и только живчик-Моцарткорешком розового букащекотит треснувшую берцовую костьбезмятежной красавицы. II
А если меня спросят, я отвечу:больше всего на свете я любилпопасть под майский дождь в Москве,там Пушкинуставился на девушек цветущих:к их влажной коже прилипают блузки,уже прозрачные от капель отягчённыхим свойственным весною ароматом,что делит с ними мокнущий бульвар,и площадь грезит прелестью их тел,и в смехе их — притворное смущенье,туманящее бронзовый покойвнезапно заблестевшего поэта,на них взирающего через ямы глаз… III
Как спрыгивает кошка в два удара —так сердце останавливает бег:дверь вдруг захлопнулась и ключ в замке оставлен,а человек ушёл из стен родных,их интерьеры рушит кислороди не работает система отопленья,как прочие системы. Этот домтак изветшал, что никому не нужен,его уже ремонтом не поправишьи не загонишь тленье внутрь.Пора ему на слом, пора…Его с землёй дня через два сровняют,пустырь же, что остался от него,украсит травяной ковёр. IV
В чистом поле растёт не что селянин посеял,в небе летит что угодно, но только не птица,и не рыба плещет в полынных водах,не Исус, так Варавва очаровывает Север,и печально видеть, как портятся лица,не от времени — а плодят уродов.Странно, что Землю ещё населяют люди,вроде делают много, чтоб исчезли,непонятно грядущее: то ли будет,то ли жизнь сложилась к его отмене, —перед каждым словом щёлкает «если»,как машинка для проверки денегна фальшивость: что прикупишь на них, потом не надони тебе самому, ни растущему чаду. Поделиться с друзьями: