Чтение онлайн

— Не знаю, — сказал я. — Идите отдыхайте. Я подумаю.

— Иду, конечно. Обязательно. Я вернусь через два часа: ведь я снова после вас дежурю, и тогда вы скажете…

— Разве вы дежурите несколько раз в сутки?

— Да, три раза. Я давно тут, и мне доверяют. Очень мало сейчас новых людей подключается… Ну, до встречи.

— Пока. — Я махнул рукой, не отводя взгляда от Кошки. Он ушёл, и я остался один.

В кулуарах Сен-Галенского симпозиума к Хайдеггеру подошёл человек лет тридцати, назвавшийся Нильсом Фишем. Оживлённая беседа велась в стороне, вокруг Ясперса, а Хайдеггер сидел один и о чём-то думал. Вопрос молодого коллеги застал его врасплох, в тот момент, когда он потерял или позабыл своё здесь-бытие, — или мне так кажется. Может ли вообще быть «здесь» в Сен-Галене? — ведь на этот вопрос у меня нет ответа и не может быть, поскольку я нахожусь в другом месте, предположительно — ничуть на Сен-Гален не похожем, ибо — более того — я и не был там никогда. Понятно, что я могу уловить и фиксировать его лишь как «там» или «как-бишь-там-его», — но зато уж с полным правом.

— Вы прочитали мою статью? — спросил Фиш угрюмо. — «История как способ наличия». Мне желательно знать ваше мнение.

Хайдеггер поднял голову и посмотрел на него внимательней.

— Как вы сказали? История — как что?

— Как способ наличия. В октябре я послал вам оттиск из тюбингенского сборника. Не прочитали?

— Нет. Я сожалею, но мне приходит так много книг, что я не успеваю их все читать.

Непонятно, был ли взгляд Хайдеггера смущённым или в нём проявилось что-то другое. Фиш сказал:

— Ага, даже столь небольшое эссе. Но вы согласились бы с тезисом, что в истории мы встречаемся с тотальным горизонтом, который есть формальная предданность абсолютного…

— Нет, — поправил его Хайдеггер. — Мы не встречаемся. Мы вовлечены. А это большая разница…

— Вовлечены? — Фиш нетерпеливо поморщился. — Я знаю, что вы хотите сказать. Но человеческое действительное — конституированное. Рациональность манифестирует себя как двузначная логистика с соответствующим аспектом дополнения.

— Нам следует следовать мыслью за историей. Это действие менее всего рационально. Мне думается, что все наши высказывания суть высказывания изнутри вовлечённости. Так должно быть, но так и есть на самом деле, сколько бы мы ни старались отстраниться в сторону формальных способов.

— Но вы же писали… Я сам читал! — вскричал Фиш взволнованно. — Тотальная предданность горизонта задаёт нам однолинейный конструкт, в котором измерение — единственная предпосылка абсолютного основания всякой экспликации. Единственная! Или вы не согласны?

Хайдеггер чего-то не понял. Он взглянул в широкое окно, за которым стеной падал беззвучный дождь.

— Мы смотрим на прибытие сужденного, — произнёс он веско и назидательно. — И в нём время — постольку, поскольку оно неизмеримо, — открывает простоту для какого-либо измерения. Всё поведение человека согласованно открытостью сущего в целом, — именно того сущего, которое уклоняется, и именно по тому пути, по которому оно укрывается в укрытость в самом допущении бытия.

Фиш покивал, глядя на него в упор с горькой усмешкой.

— Однолинейный конструкт, — повторил он. — Зачем всё это? Мы встречаем тектоническое действительное, в котором задана формальная структура горизонта полей измерения. Так ведь? А совокупность тектоники может эксплицироваться только из собственной предданности. Только!.. Нет, послушайте, я знаю, что вы скажете: читаю ли я поэтов? — Нет, я не люблю поэзию! В ней отсутствует значимость, взятая как момент феномена.

— В этом приходит к речи её тайна, — подтвердил Хайдеггер. — А как обстоит дело с тайной? — Получается так, что свобода как допущение сущего отдаёт предпочтение забвению тайны и исчезает в этом забвении.

— Но… — попробовал опять возразить Фиш и даже что-то ещё сказал, но внезапно заинтересованность его померкла и —

Далее я ничего не вижу.

Одному студенту, сдававшему физику, попался вопрос по специальной теории относительности. Чего-то такое типа про световой конус. Ну, он рассказал, как смог.

Тогда профессор спросил его:

— А чему равняется скорость света?

— Триста тысяч километров в секунду, — сказал студент.

— Странно, — удивился профессор. — Километры и секунды — это чисто человеческие единицы. Они, как вы понимаете, связаны с радиусом Земли и скоростью её вращения. А скорость света одна для всей Вселенной. И она равна вот прямо такому круглому числу этих единиц? Или в этом также выражается антропный принцип? Как вы считаете?

— Нет, — сказал студент. — Антропный принцип здесь ни при чём. И вообще, я в него не очень верю, знаете ли. Просто я назвал приблизительное значение скорости света.

— А насколькоприблизительное?

— Не знаю, честно говоря… Однако для специальной теории относительности точное значение скорости света не имеет значения. Важно, что это константа… Наверное, в километрах и секундах она выражается какой-то десятичной дробью, может быть, довольно длинной, — не знаю.

— А как вы думаете, — спросил профессор, — может эта дробь быть бесконечной периодической?

— Может, — сказал студент.

— А иррациональным числом?

Студент заколебался. Потом пожал плечами:

— А почему нет?

Профессор кивнул:

— Я тоже не знаю, почему нет…

Он вдруг наморщил лоб и состроил некую скептическую гримасу:

— Кстати, а кто вообще сказал, что скорость света — константа?

— Максвелл, наверное, — отозвался студент вяло. — Кто ж ещё.