Чтение онлайн

"Вы боитесь всех, только бога вы не боитесь". А. М. Горчаков (Из речи от 28 февраля 1888 года)

СКАЖИ МНЕ, КТО ТВОЙ ДРУГ ...

Отставной кайзер с грустью вспоминал Ники. Г-н Зете с грустью вспоминает кайзера. Хороший был кайзер, царство ему небесное: "Поразительно ярким было в его личности сочетание импульсивности и величия" (1).

Хорош был кайзер, подтверждает г-н Шредер (2), но и канцлер был великолепен. Если может смертный человек воплотиться в бессмертного херувима с трепещущими за спиной воздушно-прозрачными крылышками, то таким человеком был князь Отто Эдуард Леопольд Бисмарк фон Шенхаузен. Ни к чему не стремился столь вожделенно на протяжении лет и десятилетий своей деятельности обладатель этих пяти имен, как к миру под европейскими оливами. Руководимая им Германия, заверяет г-н Шредер, "ни под каким видом не хотела быть втянутой в какие-либо войны... Со многими шарами вел свою игру старый канцлер, цель же игры всегда оставалась неизменной: путем сбалансирования сил предотвратить столкновение, в которое мог быть вовлечен рейх". И хоть "недоверие России к Берлину неуклонно росло", именно усилиями Бисмарка целых сорок три года, с 1871 до 1914 года, сохранялся в Европе мир, и русско-германские отношения удерживались в состоянии сравнительного покоя и равновесия.

Что же оставалось делать бедному рейху, когда 1-3 августа 1914 года Россия и ее союзники коварно на него напали? Во-первых, отбиваться, что ему ко времени Брест-Литовска "почти было удалось". Во-вторых, покарать Россию за вызов, чтобы ей впредь неповадно было. Напрашивался радикальный способ избавиться от ее соседства вообще: расчленить ее и уничтожить. Каковая попытка, поощрительно констатирует Шредер, и была предпринята в подходящий момент и в подходящем месте, то есть в 1918 году в Брест-Литовске. "Сомнительно, чтобы германские условия, предъявленные в Брест-Литовске, были ответом на русские цели в мировой войне. В чем сомневаться не приходится это в том, что отторжением Украины, Грузии, Польши и Прибалтики рейх сделал свою первую попытку уничтожить вообще русское государство". "Первую"-потому что в 1941 году была предпринята вторая: "Гитлер, - деликатно замечает автор, -последовал по тому же пути".

Нет больше старых усадебных пасьянсов, жалуются два шпрингеровских экскурсанта в исторические дали - Зете и Шредер; есть в первой половине века раунды борьбы не на жизнь, а на смерть. И первый - вильгельмовский, и второй - гитлеровский - кончились неудачами. А жаль. Шансы на добычу жизненного пространства были немалые. Ефрейторской попытки названные два экскурсанта предпочитают не касаться. А вот о кайзеровской - да и о светлой личности самого кайзера - они говорят охотно и с удовольствием.

Однажды (это было 21 февраля 1891 года) его величество выступил с речью на банкете по случаю открытия бранденбургского ландтага. Он вообще любил произносить речи. Еще со времени обучения в Кассельской гимназии, а затем в Боннском университете риторика была слабостью его величества. В сем случае он сказал:

"Вы ведь знаете, мои дорогие депутаты, что я рассматриваю свои задачи как возложенные на меня самим небом. Поэтому могу вас заверить: не проходит дня, чтобы я не помолился за мой немецкий народ, а специально и за мой Бранденбург".

Тогда же возник анекдот о некоем иностранце, который, прогуливаясь по германской столице, обратился к прохожему с вопросом, спутав артикли "der" и "das": "Wo ist der Branderburger Tor" (3). "В Гурештобе",-ответил берлинец, назвав охотничий замок, куда кайзер уехал как раз после выступления в ландтаге.

Умом Вильгельм не блистал, но, впрочем, и дураком не был - скорее, пожалуй, нахалом. Таким считал его Бисмарк. Вильгельм называл себя его учеником и почитателем, а взойдя на трон, первым делом согнал старика с канцлерской должности. При этом послал ему вдогонку звание фельдмаршала и нарек герцогом Лауэнбургским. Уж на что канцлер сам был мастер на такие штуки, а и тот ахнул от такой наглости своего питомца.

Задатки у Вильгельма были: писал сонеты и баллады, малевал акварели, сочинял музыку. Скомпоновал даже оперу. И успешно боролся с физическим своим уродством (4).

Стихи его были деревянные, от музыки украдкой затыкали уши даже слуги, а картины его без ущерба для смысла камердинеры развешивали по дворцу кверху ногами, вниз головой. К тому же неотвязно вторгалась в будни кронпринца житейская проза. Как и его приятель Николай, кое-как доработался до звания полковника (в академии генштаба сдал экзамен, защитив диссертацию). Предметом же своего научного труда избрал тему, таившую много пищи для творческого ума: "Варианты фронтального наступления в глубь России". К концу изложения автор по всем правилам прусской стратегии поставил Россию на колени, отторг от нее западные губернии и взыскал с нее пять миллиардов рублей контрибуции.

Триумфально громя Россию в школярских трактатах, кронпринц в реальной действительности довольно трусливо угодничал перед царем. Вокруг Александра III он вертелся мелким бесом. Вот картинка времен маневров под Брестом, куда, вместе с прочими гостями, был приглашен и Вильгельм.

"Когда мы подъехали к Бресту, - вспоминал Витте, - не успел государь выйти из вагона, как со стороны Варшавы показался поезд молодого Вильгельма. Царь вышел на перрон в шинели, снял ее и отдал лейб-казаку, находившемуся недалеко..."

Встретив гостя, царь "прошелся с ним вдоль почетного караула... Вильгельм держал себя низкопоклоннически, словно он был царским флигель-адъютантом... Когда церемония была окончена, император обернулся и громко закричал своему казаку: "Дай шинель!" Тогда Вильгельм, понимавший несколько слов по-русски, бегом направился к казаку, схватил шинель, притащил ее императору и надел ему на плечи".

Повествующего о сем очевидца случай "удивил, ибо такое отношение не только со стороны членов царской фамилии, но и свиты у нас не практикуется... Я подумал: ну и боится же Вильгельм Александра III! И действительно, когда Вильгельм сделался кайзером, страх, внушенный ему царем как принцу, остался у него как и у императора".

Со смертью Александра Третьего страх стал понемногу проходить, но почтение к званию осталось. Кузену и приятелю Николаю Вильгельм послал поздравление: "Я очень обрадован, - телеграфировал он, - твоей великолепной речью" (произнесенной накануне коронации). Великолепие же речи было усмотрено в том, что Николай подчеркнул незыблемость "монархического принципа" как основы управления страной. У себя в фатертанде автор телеграммы означенную идею утвердил давно (заняв аналогичную должность шестью годами раньше, будучи старше своего петербургского приятеля на девять лет) (5). Точнее, Вильгельм базировал свое миросозерцание не на одной, а на трех идеях. Первая: немцы есть избранный богом народ и в силу своих недосягаемых достоинств призваны господствовать над другими народами; вторая: немцы немцам рознь - благо одних есть благо нации, других надо держать в узде; третье: дабы оное превосходство тевтонской расы было реализовано практически, господь бог послал ей династию Гогенцоллернов, прежде скромных курфюрстов, ныне великих и непобедимых императоров, они же, повинуясь воле божьей, возглавят дранг нации к невиданным в истории высотам.

Были, правда, сомневающиеся - сослужит ли Вильгельм именно такую службу, - в их числе даже некоторые из самых преданных ему приближенных (6). Во всяком случае, когда автор телеграммы вскоре самолично прибыл в гости к приятелю, он своей персоной не явил Петербургу ничего божественного. Все увидели манерного, фанфаронствующего прусского гусара, существом своим выражавшего ничуть не больше духовного величия и озарения, чем его русский кузен.

К толпе министров и генералов на приеме в петербургском посольстве Вильгельм, по описанию Витте, "вышел совершенно как ферт, делая неподобающие жесты как рукою, так и ногою". И далее: "По своим манерам, по всем своим выходкам - Вильгельм типичнейший прусский гвардейский офицер с закрученными усами, со всеми вывертами при ходьбе, со всей этой деланной элегантностью..." Мемуариста тревожит возможная связь между "вывертами при ходьбе" и вывертами в отношении к миру вообще, к России в частности. "Все происходит в нем порывисто, неожиданно, беспричинно", - доносил из Берлина посол Шувалов. "Нельзя игнорировать его характер - неуравновешенный, опасно возбуждающийся, - отмечал посол далее.
– ...Не будем забывать, что он ежедневно находится в общении с офицерами, которые непрестанно хвастают без всякого удержу качествами и преимуществами германской армии". Не лишенное резона определение начертал на полях одной из шуваловских депеш сам Александр III: "От нервного и шалого Вильгельма можно всего ожидать".

Всего от него ожидали петербургские свояки, все он им со временем и преподнес - потсдамский ферт, самой своей личностью олицетворявший империю с ее генеральным штабом, шпионской службой, коммерцией и дипломатией - такую, какой она родилась в 1871 году. Уже через несколько лет она темной тучей нависла над русской западной границей по их же, свояков, близорукой снисходительности и благодушию. Ферт был высокомерен, тщеславен, задирист и злопамятен. Им владели мания величия, страсть к театральным позам, влечение к угрожающему и скандальному краснобайству: раз взойдя на трибуну и открыв рот, он, как глухарь, уж ничего вокруг себя не видел и не слышал. Он усвоил манеру публично потрясать кулаком, стучать им по столу, и мир следил за такими его выходками напряженно, сознавая, что кулак бронированный и что обладатель его не вполне владеет собой. Из глубины времени доносится голос, которому вторит через двадцать пять лет лающей хрипотцой другой такой же оратор, тоже, кстати, называвший себя поэтом и живописцем.