Чтение онлайн

Гудел огонь, ветер сотрясал оконные рамы, барабанил дождь, а он читал, все глубже проникая в суть написанного. Фразы, которые прежде казались ему банальными, наполнялись новым смыслом, и Бэзил отмечал их на полях книги. Одно место в романе напомнило ему вступительную статью Лептона, и он подчеркнул абзац двойной чертой:

«У одной из женщин в романе, — писал Лептон, — была бабушка, хозяйка публичного дома в Бауэри в 1898 году. Старуха появляется всего один раз перед смертью и произносит всего одну фразу: «Я не желаю ему зла, я только прошу Бога, чтобы чертов ублюдок упал и сломал себе шею!» Что еще нужно для характеристики этой женщины? Здесь все: соленый юмор, земной реализм, презрение к ханжеству в конце правления королевы Виктории. Я так и вижу эту женщину, тогда молодую, на балконе театра, увешанную жемчугами и фальшивыми бриллиантами, в белых лайковых перчатках, стянувших жирные руки, с надушенными фиалками на закованной в корсет груди, в запачканной грязью юбке. Какой еще писатель, кроме Амоса Коттла, мог бы написать сегодня такое?

Постепенно любопытство Бэзила сменилось изумлением. Смутная мысль, мелькнувшая у него еще в доме Амоса, становилась ярче и отчетливее. Может, это и есть ответ на вопрос?

Чтение настолько захватило Бэзила, что он вспомнил об Алеке, только когда внизу прозвенел звонок…

— Входи, Алек, у нас еще есть время выпить, и я покажу тебе кое-что интересное.

Алек снял мокрое пальто, шляпу и, потирая руки, подошел поближе к огню. Высокий и светловолосый, он, несмотря на свою фамилию, был больше похож на англичанина, чем на шотландца.

У Алека был непоколебимый оптимизм человека, которому всю жизнь везло. Он унаследовал издательство отца и до тонкостей знал весь писательский мир по обе стороны Атлантики. Космополит от природы, он с легкостью переходил любые психологические границы и чувствовал себя одинаково дома в Нью-Йорке, Марокко, Лондоне или Париже.

Бэзил рассказал ему все, что знал о деле Амоса Коттла, умолчав лишь о своих догадках.

— Я никогда не встречался с Коттлом, — сказал Алек, — но зато знаком с Тони Кейном. В тысяча девятьсот сороковом году он оборвал все связи с Англией, так как был уверен в победе Гитлера. Не то чтобы Кейн был бы рад нашему поражению, он просто не хотел ничего терять.

— Похоже на Тони, — усмехнулся Бэзил. — Алек, мне в голову пришла невероятная мысль, и я бы хотел проверить ее на человеке, в совершенстве знающем литературный рынок. Конечно, это не единственная причина, почему я пригласил тебя, но, понимаешь, на обеде будут почти все, кто замешан в этом деле, а у меня есть предчувствие — что-то вылезет наружу… особенно если мы подтолкнем. Посмотри, я подчеркнул нужное. Здесь статьи, книги, письма. И скажи, конечно, если ты увидишь то, что увидел я.

Алек отпил виски, закурил сигарету и принялся за чтение. Прошло совсем немного времени, прежде чем Алек отложил книги и бумаги и посмотрел на Бэзила блестящими глазами.

— Фантастично! Невероятно! И все-таки… Клянусь Богом, это возможно.

— Думаешь, возможно?

— Почему бы и нет? У тебя есть серьезные аргументы?

— Давай сначала убедимся, что говорим об одном и том же. Назови те моменты, которые тебе показались наиболее важными или, скажем так, странными.

Алек фыркнул:

— Здесь, по крайней мере, десять чертовски странных пунктов.

— Десять? — переспросил Бэзил. — Давай посмотрим, сколько у меня. Первое. Имя Амос Коттл. Второе. Коттл не смог ответить на первый вопрос во время игры. Третье. Сцена с переломом руки в «Страстном пилигриме». Четвертое. Всего три месяца между первым письмом Тони к Коттлу и изданием «Отступления». Пятое. Анекдот Тони о старухе в яблоневом саду. Шестое. Военная служба Гаса. Седьмое. Невежество Тони в анатомии. Восьмое. Коттл ничего не писал, пока с ним была Вера. Девятое. Эйвери назвал работу Коттла смесью из всех плохих романов за последние тридцать лет. А десятое? У тебя на один пункт больше.

— Любовь Леппи к злым проделкам, — усмехнулся Алек. — Все это замечательно, но ведь мы до сих пор не знаем, кто убил Амоса Коттла.

Бэзил усмехнулся.

— Мне кажется, я знаю. А ты?

— Полагаю, да, — сурово произнес Алек. — Боюсь, что да. Бедняга, все оказалось напрасно!

— Подумай вот о чем, и это будет одиннадцатый пункт, — сказал Бэзил. — Отец Лептона был переплетчиком… Еще виски?

— Только быстро, а потом на обед. Теперь я не пропущу его ни за что на свете. Немножко похоже на то, как было когда-то в Германии. Но как ты собираешься это провернуть? — спросил Алек.

— Сначала ты займешь его разговором, и я смогу увести его от толпы, а потом будешь ждать нас в такси возле его дома. Если мы не появимся через полчаса, тогда поднимись наверх.

В этот день Ассоциация переплетчиков арендовала гостиную и обеденный зал в одном из самых больших отелей города. Когда приехали Бэзил и Алек, гости еще только начинали переходить из гостиной, где находился бар, в обеденный зал. По просьбе Бэзила Алек занял два места за столом, оставленном для фирмы «Саттон, Кейн и компания».

Алек узнал Тони и Лептона и улыбнулся им.

— Кто это с ними? — тихо спросил он Бэзила.

— Рядом с Тони его жена Филиппа. Потом Гас Веси, агент Коттла, с женой, ее зовут Мэг. А вот кто эта женщина между Лептоном и Тони? А… знаю. Это подопечная Гаса. Эллен Габор.

Гости торопливо поглощали обед из пяти блюд, который разносили бесчисленные официанты. Наконец, подали кофе, после чего поднялся один из мужчин, сидевших во главе длинного стола, и постучал ложечкой по бокалу.

— Когда я сегодня вечером ехал сюда, моросил дождь, и мне припомнилась одна коротенькая история…

Даже самый длинный анекдот кончается через десять минут, и аудитория щедрыми аплодисментами вознаградила оратора за его усилия.

— А теперь, леди и джентльмены… — мужчина сделал паузу, несколько обеспокоившую гостей, так как было непонятно, перейдет ли он к делу или расскажет еще одну коротенькую историю; некоторые незаметно заказывали официантам бренди. — … теперь как президент Ассоциации переплетчиков я с большим удовольствием представляю вам председателя комитета по премиям мисс Хермион Фетерстоун, которая одновременно является главой английского отделения одного из наших лучших женских колледжей. Уверен, вы все читали изящную маленькую новеллу мисс Фетерстоун «Кулик и я», не говоря о многочисленных восхитительных эссе в наших ведущих журналах. Итак, прошу вас, мисс Фетерстоун.

Раздались аплодисменты. Мисс Фетерстоун встала и заговорила высоким, режущим слух голосом. Эту женщину с серыми волосами, суровым выражением лица и тощим телом, одетую по моде двадцатилетней давности, все знали как карьеристку, зубами и когтями проложившую себе путь наверх в академическом мире, где конкуренция, особенно среди женщин, с честью может выдержать сравнение с конкуренцией в театральном мире. Ведь чем выше превозносили ее произведения студентки, которым она читала лекции, тем чаще отвергали ее издатели. Но здесь — здесь эти выскочки-издатели и их любимые «настоящие» писатели, которых они печатают, которым они даже платят деньги, — здесь они все сидят и слушают ее.

В комитет по премиям, кроме нее, входили еще Морис Лептон, Тони Кейн, Эллен Га-бор и Слоун Северинг от Ассоциации переплетчиков, но она была председателем, и ее имя чаще других появлялось в газетах.

Бренди сделал свое дело, и слушатели терпеливо слушали мисс Фетерстоун, которая начала свой обзор англоязычной литературы с Достопочтенного Беды [13] . Но постепенно шум в зале усиливался, и после очередного намека на позднее время мисс Фетерстоун, не отказав себе в удовольствии помянуть Томаса Харди и Генри Джеймса, добралась-таки до заключительной части своей речи: