Чтение онлайн

— Теперь, — сказал Егор, — нужна кровь. Ваша, Геннадий Аркадьевич. Вы — человек. Ваша кровь — мост между мирами. Нейтральная территория.

Я, не колеблясь, протянул ему руку. Он сделал небольшой, почти безболезненный надрез острым обсидиановым скальпелем. Несколько капель моей алой, человеческой крови упали в чашу. Дым вспыхнул ослепительно-синим пламенем. Егор начал читать заклинание на непонятном, гортанном языке, его голос вибрировал, заставляя дрожать склянки на полках. Зеркало, до этого черное и мертвое, снова пошло рябью. И на его поверхности проступило лицо Васи. На этот раз — четкое, ясное, хоть и измученное.

— Центр пентаграммы — между двумя возвышенностями, — сказал он, и его голос был сильным, без помех, он звучал прямо у нас в головах. — Там, где город смотрит в прошлое и в будущее… Кровь ребёнка откроет дверь. А теперь, служивый, — он подмигнул мне, в его глазах блеснула прежняя, ехидная искорка, — прекращай колдовать и дуй спасать принцессу, а то я уже чувствую, как сквозняк из преисподней начинает поддувать. Врата вот-вот откроются. Поторопитесь...

Изображение снова исчезло, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь писком приборов у кушетки Финча. Но мы услышали главное.

— Две вершины… — прошептал я. — Прошлое и будущее…

— Нет, — сказал я, и меня осенило, вспышка озарения, сложившая все разрозненные куски в единую картину. — Не Воробьевы и Поклонная. Это слишком… глобально. Это отвлекающий маневр. Вспомните, что нашел Финч. Памятник ополченцам Замоскворечья. Место памяти о прошлом, о защитниках, о пролитой крови.

— Он там, — сказал Владимир, ворвавшийся в лабораторию. Он слышал все. И в его голосе прозвучала абсолютная уверенность. — Все сходится.

— Значит, дуем туда, — сказал я, поднимаясь. — Немедленно. Времени больше нет.

Мы выехали. Целый кортеж, несущийся по ночным улицам Москвы, через некоторое время мы прибыли к скверу у Третьяковки. Памятник ополченцам Замоскворечья, черный, массивный, возвышался в центре. Начали поиски. Методично, шаг за шагом, как учили на службе, прочесывали каждый куст, каждый угол, заглядывали в каждый канализационный люк, в каждую решетку ливневки. Мы разделились на группы, прочесывая сквер по квадратам. Но ничего. Никаких входов, никаких следов, ни единой зацепки. Только старые окурки и пустые бутылки.

— Он не мог просто испариться, — рычал Роман, втягивая ноздрями ночной воздух. — Я чувствую его смрад. Он здесь. Под нами.

Мы искали час. Другой. Безрезультатно. Отчаяние снова начало подступать.

— Может, мы ошиблись? — спросил я, обращаясь к Владимиру. — Может, это была очередная ловушка, чтобы заставить нас метаться по городу?

— Нет, — сказал Егор. Он стоял у подножия памятника, закрыв глаза, его губы беззвучно шевелились, словно он читал молитву. — Финч учил меня. Когда дверь закрыта, нужно открыть свою.

Он открыл глаза, и в них горел странный, потусторонний свет. Он достал из своего потрепанного рюкзака мешочек с рунами и кусок мела.

— Встаньте в круг, — скомандовал он.

Мы, не сговариваясь, подчинились. Он начал чертить на асфальте, у самого подножия памятника, сложный, симметричный узор, бормоча что-то на своем гортанном, щелкающем языке. Я стоял, сжимая в руках арбалет, и думал только об одном: «Господи, во что я ввязался? Я, отставной офицер, стою посреди ночной Москвы и участвую в каком-то оккультном ритуале».

Узор был готов. Пентаграмма, вписанная в круг, испещренная рунами. Егор встал в центр.

— Сейчас тряхнет, — предупредил он.

Он поднял над головой свой посох, тот, что я видел у него в лаборатории, и с силой ударил им о землю, в самый центр начертанной звезды. Раздался глухой, гулкий удар. И земля под нашими ногами исчезла.

— И куда теперь? — спросил Степан, его голос гулко разнесся по туннелю.

— Туда, где пахнет смертью, — ответил Роман, и его стая, не колеблясь, двинулась вперед, в темноту.

Мы шли долго. Очень долго. Коридоры, вырубленные в сырой земле, были одинаковыми, как близнецы-уродцы. Повороты, развилки, тупики. Мы шли, шли, шли, и лабиринт, казалось, не имел ни конца, ни края. Мы начали терять счет времени, ориентиры. Часы остановились. Компасы сошли с ума. Мы шли, прислушиваясь к каждому шороху, всматриваясь в каждую тень. Но вокруг была только давящая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь звуком наших шагов, эхом отскакивающих от каменных стен, и монотонным, сводящим с ума стуком капающей с потолка воды.

Постепенно воздух начал меняться. К запаху сырости и плесени примешался другой. Знакомый. Сладковатый, тошнотворный, металлический запах крови. Он становился все сильнее, гуще, ведя нас за собой, как невидимая нить.

Мы вышли в большой, круглый зал. И то, что увидели там, заставило нас замереть. По всему залу, вперемешку с грязью и мусором, были разбросаны вещи. Детская одежда, игрушки, книги. Я увидел маленький, стоптанный розовый ботиночек. Плюшевого мишку с оторванной лапой и вырванными глазами-пуговицами. Раскрытую на странице со сказкой про спящую красавицу книгу, забрызганную чем-то темным. Это были вещи похищенных детей.

А на стенах… на стенах были начертаны пентаграммы. Кровью. Свежей, еще не засохшей. И в центре каждой — та же руна, что и на браслетах. Знак волка.

В центре зала, на импровизированном, грубо сложенном из камней алтаре, стояли банки и бутылки. Те, что мы видели в лаборатории в Кузьминках. И среди них — лужица переливающейся, радужной слизи. Слизь перевертыша. Он был здесь и оставил свою визитную карточку.

— Он был здесь, — прошептал Егор. — Он проводил здесь какой-то ритуал.

— Но где он сейчас? — спросил я.

И тут мы услышали его. Смех. Тихий, безумный, искаженный эхом смех, доносящийся, казалось, отовсюду и ниоткуда одновременно. Мы бросились на звук, пробежали по длинному, извивающемуся коридору, выскочили в такой же круглый зал, как тот, из которого мы только что вышли. Пустой. Но смех продолжался, теперь уже за нашими спинами. Мы развернулись, побежали обратно, по другому коридору. Снова зал. Снова пустой. Мы метались по этому проклятому лабиринту, как крысы, загоняемые в ловушку, а смех становился все громче, все безумнее. И каждый раз, пробегая по новому коридору, мы снова и снова оказывались в том же зале, с разбросанными детскими вещами, с пентаграммами на стенах.