Чтение онлайн

— Ты станешь гниющим трупом. Почему ты за славой стремишься?

Эдгар знал эту мистерию — ее частенько ставили по церковным праздникам.

— Ты станешь гниющим трупом — почему ты раздут от гордыни?

Рамон отхлебнул прямо из горла, выругался.

— Жизнерадостно, ничего не скажешь.

Бутылка задребезжала по полу. Рамон отклонился куда-то в темноту комнаты, снова выпрямился.

— Кончилось. Ну и бес с ним. И вообще, лучше вот так…

Он встал во весь рост в оконном проеме. Эдгар рванулся было ловить, если что, сообразил, что едва ли поймает и замер, не зная, что делать.

— Я хотел бы умереть не в своей квартире

А с бутылкою вина где-нибудь в трактире

Ангелочки надо мной забренчат на лире:

Славно этот человек пожил в бренном мире

Рамон пошатнулся, присвистнул

— Ууу, пожалуй и вправду, хватит. Ладно, пошло оно все…

Он тяжело спрыгнул обратно в комнату, и стало тихо. Эдгар вздохнул, и пошел к себе.

Здравствуй.

Знаешь, я все таки решился: еду. Будешь смеяться: столько времени ушло на то, чтобы выбрать «да» или «нет». Мне не смешно. Стоило дожить до двадцати с лишним, чтобы вдруг осознать, что всю жизнь меня учили быть вежливым и добронравным, уметь подчиняться, неважно, господину или родителям. Но не делать выбор, и отвечать за его последствия. Где таким вещам учатся люди подобные тебе — бог знает.

Выбор и в самом деле был неочевиден. С одной стороны — помню, как однажды оказавшись на турнире, сопровождая господина, я мечтал, что когда-то и сам выеду на ристалище, и девушки будут хлопать в ладоши и бросать со своих мест рукава. С другой — я ведь так и не прошел посвящения, а, значит, буду сражаться не с рыцарями, а с такими же как я — и все знают, что чести в этом меньше. С одной стороны, нужно хоть раз в жизни понять, чего ты стоишь. С другой — турнир не скоро, к тому времени нам стукнет двадцать один, а ристалище — это не прогулка с девой при луне. И раз за разом находилось вот это «с другой стороны». Все это время я чувствовал себя как тот осел между двух совершенно одинаковых морковок. Пока, наконец, не понял, что хоть что-то, хоть раз в жизни должен решить сам. Почувствовать, что я мужчина, а не выросший маменькин сынок. Я знаю, что мать запретит ехать — и, признаться, перспектива противостояния с ней пугает едва ли не больше, чем далеко не призрачная возможность не вернуться с турнира. Но я устал подчиняться.

Не знаю, как ей сказать. Потому что прекрасно представляю, что будет: сперва запрет, потом крик, потом когда это не поможет — упреки и слезы — мол, она волнуется, а я совершенно о ней не думаю, потом ей станет дурно и все вокруг засуетятся. Приедет лекарь, пустит кровь. Она сляжет, вокруг нее захлопочут невестки, а я буду злодеем, который довел родную мать до такого состояния. И я и впрямь начну ощущать себя последним мерзавцем и сдамся… или в этот раз нет? Не уверен, что выдержу — раньше не получалось.

Пожелай мне удачи, брат.

Рихмер.

Даже если Рамон и страдал поутру от похмелья, со стороны это было незаметно. Когда Эдгар, накануне засидевшийся за полночь, продрал глаза и постучался в комнату брата, тот уже сидел над какими-то бумагами.

— Как ты? — осторожно поинтересовался Эдгар.

— Жив, как видишь. — Рамон провел пальцами по виску, поднял голову: — Ты завтракал? Я тоже нет, пойдем.

Уже успевший привыкнуть к тому, что хозяину дома подают то же что и всем остальным, Эдгар удивился, когда слуга поставил перед братом глубокую тарелку с почти непрозрачным варевом, исходящим горячим паром и густо пахнущим чесноком. Заметил он и то, как Рамон улыбнулся, смущенно и немного виновато.

— Что это? — спросил Эдгар, едва слуга вышел принести вино. Наверное, не стоило так осторожничать, едва ли тот понимал, что говорят господа, но молодой человек, никогда не имевший прислуги так и не научился относиться к ней, словно к живой мебели.

— Местное варево — Рамон снова усмехнулся. — Хвосты, ноги, хрящи ставятся вариться к вечеру и к утру превращаются вот в это. — Он поднял ложку с густой жидкостью.

— Незаменимая штука с перепоя. Но не помню, чтобы вчера просил это приготовить. Я что, сильно буянил напившись?

— Нет, кажется.

— Хорошо. А то было испугался, что впервые в жизни налакался до беспамятства и что-то выкинул. Иначе с чего бы?

— А ты не думаешь, что слуги могли просто посчитать пустые бутылки и сделать выводы?

— Да, пожалуй. — Он принялся было за еду, потом поднял голову, пристально посмотрел на Эдгара:

— И перестань меня разглядывать. Я жив, спокоен, и не собираюсь уходить в запой или устраивать дебош.

Эдгар, смутившись, принялся за рыбу.

— Вечером отметимся на балу, потанцуем. — Продолжал Рамон.

— Я не танцую.

— Куда денешься. Потом я тебя много с кем познакомлю, пригодится. И исчезну, как только позволят приличия.

— А я?

— Ну и ты, если хочешь. И если получится. Я-то здесь никому низачем не сдался, а вот ты теперь важная птица.

— Да какое там…

— Увидишь. — Пообещал Рамон. — Кстати, поедим, отдай слуге одежду, пусть приготовит.

— Да там нечего готовить.

— Постой. — Рамон отложил в сторону ложку. — Хочешь сказать, что все, что на тебе — и больше ничего?

— Нет, но… там то же самое, что и на мне. И… — Эдгар обнаружил, что краснеет. Он никогда не стыдился собственной бедности и уж тем более никогда не завидовал брату, разбрасывавшему серебро, по мнению самого Эдгара направо и налево. Но…

— Так. Обет или не на что пошить было?

Эдгар промолчал.

— Так. — Повторил Рамон. — по завещанию отца, в день шестнадцатилетия ты должен был получить двадцатую часть от дохода с наших земель за время, прошедшее с его смерти. И дальше ежегодно двадцатую часть годового дохода. Последние три года я сам тебе пересылал…

— Да, спасибо…

— Но это мелочь, только-только прожить не голодая. А вот то, что за предыдущие пятнадцать лет — там выходило немало. Ты получил эти деньги? У матушки было записано, что да.

— Нет. — Эдгар встретился взглядом с братом. — Твоя мать оплачивала мне жилье и учебу — до пятнадцати лет. На еду, и все остальное я зарабатывал сам — сколько себя помню. И после того, как мне исполнилось шестнадцать, ничего не изменилось. Разве что те деньги, которые присылал ты… прости, я забыл поблагодарить, так же, как и за то, что сейчас живу за твой счет.

— Так. — Снова сказал Рамон. Недоуменно посмотрел на хрустнувший в пальцах черенок ложки, бросил на стол уже негодную деревяшку. — И я тоже хорош: думал, что если не просишь, значит ни в чем не нуждаешься.

— Так я и не…

— Угу. Я знаю, сколько стоит пуд дров в столице зимой. А еще пергамент, чернила и книги. И заметил, как ты раздался в поясе за то время, что мы вместе — но решил было, что это оттого, что ты стал мало двигаться. А оказывается, просто начал есть вдосталь.

Эдгар уперся взглядом в столешницу. Поднять глаза казалось невыносимым.