Дядюшка Наполеон
Шрифт:
– Чем реветь, как осел, ты бы лучше за доктором сходил, – наконец рявкнул на него Асадолла-мирза. – Кто сделал, тот и сделал. Не нарочно ведь. Ну, стакан из руки Ширали выпал, на папочку твоего чаем плеснуло. Принеси-ка полотенце или салфетку да оботри его.
– Так мне за доктором идти?
– Куда хочешь иди, только подальше – все меньше крику будет, глядишь, больные сами по себе поправятся.
Пури поспешил за помощью, а Асадолла-мирза и Маш-Касем занялись дядюшкой Наполеоном. На ожог дяди Полковника никто не обращал внимания. Только Дустали-хан взволнованно сказал:
– Во всем этот проходимец виноват… Мало того, что он вор и мошенник, он еще и убийца. Видали – Полковнику глаза выжег!
На что Практикан Гиясабади с полным самообладанием ответил:
– Опять на меня свалить хотите, уважаемый! Нет, вам меня…
– Сейчас я тебе докажу, кто отец!!! – прервал его вопль Дустали-хана. – Это ты господину Полковнику все лицо обварил…
– Жду не дождусь ваших доказательств, – сказал Практикан и как бы про себя добавил: – Очень даже удивительно, что общего между беременностью моей жены и ожогом господина Полковника? Что у меня там – самоварный кран, что ли?..
– Господин Практикан прав, – подхватил Асадолла-мирза. – Разве там бывает самоварный кран? Ну пусть даже бывает – каким образом туда попала голова господина Полковника? Если только, не дай бог…
– Да заткнись ты, Асадолла, – истошно заорал Дустали-хан.
Вместо ответа Асадолла-мирза повернулся к Ширали:
– Ширали, оставьте нас ненадолго одних… Но мне еще нужно вам кое-что сказать, если вас не затруднит, подождите внизу, пока я вас позову.
Дустали-хан, который от силы нахлынувших на него чувств совсем забыл о Ширали, опять позеленел.
– Асадолла, ты меня погубить хочешь, – пролепетал он.
Тут наконец вмешался мой отец.
– Успокойтесь, Дустали-хан, – решительно сказал он и, обращаясь к Асадолла-мирзе, мягко добавил:
– Асадолла, угомонись. Ты же видишь, что аге дурно… А Полковника обварили!
Ширали вышел из комнаты, дядя Полковник, громко охая, простонал!
– Кто же мной, несчастным, займется? Вспомнит обо мне хоть кто-нибудь?..
– Потерпите немного, господин Полковник, мы все о вас помним, но аге плохо… Надо сначала привести его в чувство.
– А мне, значит, хорошо?.. – чуть ли не плача протянул Полковник. – У меня все лицо горит, словно его в печь засунули…
– Да вы руки-то примите, поглядим, что там случилось…
Тут прибежал Пури и, задыхаясь, объявил, что доктора Насера оль-Хокама нет дома. Пока мой отец и Маш-Касем вливали дядюшке в рот шербет, Асадолла-мирза почти силой отвел руки Полковника от лица. Подбородок и губы у него чуть покраснели. Асадолла-мирза насмешливо произнес:
– О-о! Смотрите, кожа вся слезла, мясо видно!
Маш-Касем, приняв всерьез его слова и даже не взглянув на Полковника, заголосил:
– Ой, родимые вы мои, это что же творится!.. У господина Полковника вместо лица, извиняюсь…
Асадолла-мирза, догадавшись, с чем Маш-Касем хотел сравнить лицо Полковника, оборвал его:
– Что ты шум поднимаешь, Маш-Касем? Я пошутил. Смотри, только чуть-чуть покраснело.
Но Маш-Касема нелегко было унять:
– Ей-богу, ваша милость, зачем врать? До могилы-то… Я насчет ожогов этих прямо мастер, лекарь то есть. От такого ожога только одно средство есть.
– Какое средство? – оживился дядя Полковник. – Что нужно сделать?
– Ей-богу, зачем врать? Вы, конечно, не обессудьте… Надо взять мочу от дитя малого и этой мочой полить…
Асадолла-мирза хотел было возразить, но передумал и после секундного колебания подхватил:
– Я тоже об этом слышал. Только где нам искать это дитя малое?
– Ничего, ежели какой побольше, тоже сгодится. Лишь бы совсем старый не был… Коли меня спросить, то, по моему разумению, Пури-ага для этого дела подойдет, не пропадать же добру.
Тут дядя Полковник завопил во всю мочь:
– Да прекратите вы наконец! Вы уж готовы всякую пакость мне на голову лить!.. Чем глупости болтать, Маш-Касем, принес бы масла немного. Миндального принеси или касторового… Ступай, чего ждешь!
– Слушаюсь, бегу… Но только мое средство все равно лучше.
– Ну так попробуйте, большого вреда не будет, – предложил Асадолла-мирза, но Пури, по обыкновению шепелявя, бурно запротестовал:
– Что за невежество! И потом мне сейчас не хочется…
Дядя Полковник готов был опять поднять крик, но тут вернулся Маш-Касем с большой деревянной ложкой в руках:
– Ей-богу, ваша милость, ни миндального, ни касторового масла нет. Вот я с кухни немного подсолнечного принес…
Делать нечего, пришлось смазать кожу дяди Полковника подсолнечным маслом. После этого он немного успокоился и заявил:
– Ладно, наплевать, если и помру… Вы бы лучше о братце позаботились.
– Не тревожьтесь, – раздался голос отца, – ага начал дышать ровнее… Скоро придет в себя… Только, пожалуй, лучше вам перейти в другую комнату, чтобы ага мог здесь немного полежать, пока окончательно не оправится.
– Я тоже думаю, лучше было бы нам уйти отсюда, – поддержал его Асадолла-мирза, – здесь будет потише… Давай, Пури. Пошли, Дустали!
Но Дустали-хан, плотнее усевшись в кресло, заявил:
– Я дал клятву, пока не кончится разбирательство, шага отсюда не сделаю. Останусь здесь, пока ага в себя не придет. Пусть рассудит меня с дорогим зятьком!
Тут же подал голос и Практикан:
– И я тоже. Буду дожидаться, пока ага своего родственника не укротит.
– Выходи, Дустали, – повелительно сказал Асадолла-мирза.
– Говорю тебе, с места не двинусь!
– Ах, не двинешься?.. Моменто, моменто… Эй, Ширали!
– Ох, пожалеешь, да поздно будет… Давай, зови его, а я погляжу, как ты при нем про его жену речь поведешь.
– Ваше высочество, бога за вас молить буду, – вмешался Маш-Касем, – если этот Ширали до сих пор своей жене окорот не сделал, так это потому, что никто ему сказать не решается, чего она тут проделывает. А как решишься-то? Вы про Уста-Гуляма забыли?.. А про подручного пекаря?.. От того, кто ему слово скажет, мокрое место останется… Да он и дом, где такое услышит, спалит начисто!