Дядюшка Наполеон
Шрифт:
Дядюшка мудро улыбнулся:
– Волков бояться – в лес не ходить. Я дрался против них ни на жизнь, а на смерть. Несмотря на самоотверженность, проявленную мною во имя утверждения Конституций, они пытались меня оклеветать, хотели запятнать мое честное имя. Всюду распускались слухи и даже, как я слышал, в газетах вроде бы писали, что я помогал полковнику Ляхову расстреливать меджлис… Я действительно служил в казачьем полку, но, клянусь памятью отца, мое ружье ни разу не выстрелило. Да чего далеко ходить, Маш-Касем тогда неотлучно при мне был… Спросите у него, что я сказал Шапшаль-хану!
Маш-Касем, не дожидаясь, пока его спросят, выпалил:
– Зачем мне врать?! До могилы-то… Ага наш, дай ему бог еще сто лет жить, такое сказали этому Шапшаль-хану, что тот со стыда чуть сквозь землю не провалился!
Скользя глазами по стройному телу Тахиры, Асадолла-мирза проговорил:
– А кто такой этот Шашпаль-хан?.. Ох, лучшего… лучше б тебе и на свет не родиться… милый мой Шапшаль-хан!
Дядюшка принялся объяснять:
– Как это ты не знаешь, кто такой Шапшаль-хан? Шапшаль-хан был наставником Мохаммад Али-шаха. В целом Иране не нашлось бы человека, который так рьяно выступал против Конституции.
Асадолла-мирза громко сказал:
– Чтоб его аллах наказал!.. Чтоб ему счастья не знать! – И, не отрывая глаз от Тахиры, добавил: – Ох, лучше бы я отдал жизнь за Конституцию!
Дядя Полковник, давно обо всем догадавшийся, резко одернул его:
– Асадолла, нужно совесть иметь!
– Моменто, моменто! А что, мне нельзя любить Конституцию?! Может быть, вы сторонник абсолютизма?
Все это время молчавший Дустали-хан подал голос:
– У тебя на уме совсем другое!
– Моменто! Не понял. Этот бандит тоже вдруг разговорился?! Ну-ка, ну-ка, где тут господин Ширали-хан?
Ширали, разговаривавший в коридоре со слугой дяди Полковника, немедленно возник на пороге залы:
– Вы меня звали, господин Асадолла-мирза?
– Нет, нет, просто добрым словом вас помянул… Прошу вас, продолжайте ваш разговор.
Дядюшка Наполеон принялся рассказывать дальше:
– Вечером того дня, когда вашего покорного слугу, Мирзу Джахангир-хана и других сторонников Конституции доставили в шахский дворец, Мохаммад Али – шах вызвал полковника Ляхова и командиров казачьего полка, чтобы, так сказать, поблагодарить их за труды. Когда шах проходил мимо нас, я крикнул: «Не ошибитесь, ваше величество! Они честные люди… Не проливайте их кровь!..» Мохаммад Али-шах остановился, нахмурился и шепотом опросил министра двора: «Кто он?» Когда тот назвал ему мое имя, сказал, чей я сын, и объяснил, что на юге страны мир и покой установились благодаря моей самоотверженной борьбе, Мохаммад Али-шах – клянусь вашей жизнью! – покраснел как маков цвет, ничего не ответил и ушел. А на следующий день меня откомандировали в Хорасан… Если не верите, можете кого угодно про этот случай спросить. Свидетелей много было:… покойный Модаввали-хан… покойный Алиреза-хан Асад оль-Мольц, покойный Алиголи-хан… да их много было…
– И я тоже был, – сказал Маш-Касем. – Зачем мне врать?! До могилы-то… ать… ать! Будто вчера это было. Все помню! Когда наш ага это сказали, Шапшаль-хан – он тут же неподалеку стоял – еле на ногах удержался, будто под ним земля задрожала. Все поджилки у него затряслись. Аге-то он возразить не осмеливался, так ко мне подошел и начал всяко ругаться. Ну я ничего ему ответить не сумел, послал куда подальше.
Не обращая внимания на Маш-Касема, дядюшка продолжал:
– Так что, если, невзирая на мое славное боевое прошлое, про меня распускают слухи, будто я под командованием полковника Ляхова расстреливал меджлис, вы сами должны понять, чьих рук это дело. Кто это еще может придумать, кроме англичан? Кто, кроме англичан, хочет мне отомстить?
Отец закивал головой:
– Да, совершенно верно. Разве не так же они обошлись с Наполеоном и с тысячами других?! Старый коварный волк нелегко забывает о тех, кто наносил ему раны!
На лицо дядюшки легла печаль:
– А Наполеона они до того ненавидели, что даже не разрешили ему перед отправкой на остров Святой Елены повидаться с родным сыном!.. Когда я воевал против англичан, перед моими глазами неотступно стояла вся жизнь Наполеона, и поэтому я был непоколебим.
Я был опьянен присутствием Лейли и разговором с ней, но при этом не переставал прислушиваться к беседе отца с дядюшкой. С каждой секундой я все больше убеждался, что отец ведет себя неискренне. Не такой отец был человек, чтобы безоговорочно и целиком поверить в дядюшкины байки. Мне хотелось разгадать истинные планы отца, проникнуть в его мысли.
– Моменто, моменто! – раздался звонкий голос Асадолла-мирзы. – Англичане вроде бы пока нам не опасны… Пусть ими сейчас Гитлер занимается… А я хочу, чтобы еще раз поставили ту самую пластинку, и Тахира-ханум снова бы нам станцевала!
Женщины радостно поддержали Асадолла-мирзу. Они уже устали слушать монотонное дядюшкино повествование о его подвигах.
– Лейли-джан и ты, голубчик, идите, поставьте-ка пластинку!
Через мгновенье Тахира опять принялась плясать. Изрядно напившийся Ширали сидел в коридоре и рассказывал слугам о своих драках.
Асадолла-мирза, пользуясь отсутствием Ширали, вертелся вокруг Тахиры и пел:
– Так бы и не уходил… Так бы в глазки ей глядел… Так бы на губки ей смотрел… – и, не переставая кружиться, низко приседал, почти опускаясь на колени.
Дустали-хан с перекошенным лицом следил за ним злыми глазами, а я и Лейли со всей бесшабашностью молодости хлопали в ладоши и смеялись.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
На деревянной табуретке кипел под войлочным колпаком самовар. Мать только что налила мне и сестре чаю, а отец в ожидании своей очереди то и дело подносил к носу блюдечко с сухим жасмином и вдыхал его запах. Мы завтракали. Была пятница. Подходило к концу лето тысяча девятьсот сорок первого года. Было очень жарко, и мы сидели в пижамах.
Неожиданно послышались шаги, приближающиеся к нам из сада. Появление дядюшки Наполеона в нашем доме в такой час было делом необычным. По мрачному нахмуренному лицу дядюшки мы поняли, что он крайне чем-то взволнован. Правой рукой он прижимал к животу распахивавшуюся абу, а левой нервно перебирал четки. Я никогда не видел дядюшку в таком подавленном состоянии. Казалось, его постигла страшная беда. Глухим голосом он попросил отца уделить ему несколько минут. Когда мать пригласила его сесть с нами за стол и выпить чаю, дядюшка отрицательно покачал головой:
– Нет, сестрица, твоему брату теперь уже поздно чаи распивать.
Встревоженный отец пошел вместе с дядюшкой в гостиную.
Господи, что же случилось? Я не припоминал случая, чтобы дядюшка был настолько удручен и взволнован. Почему ему уже «поздно распивать чаи»? Он сказал это так, будто через несколько минут его должны отвести на эшафот. Сколько я ни ломал голову, никакое подходящее объяснение не шло мне на ум.
Миновало уже больше года с того дня, с того тринадцатого мордада, когда я влюбился в дядюшкину дочь Лейли. День ото дня я любил Лейли все сильнее и несколько раз посылал ей любовные письма, а она отвечала мне на них не менее пылко. Мы вели нашу переписку с огромными предосторожностями. Раз в несколько дней Лейли брала у меня почитать какой-нибудь роман, между страницами которого было спрятано мое послание, а потом возвращала мне книгу с ответным письмом. Наша переписка, как и все любовные письма того времени, носила романтический, я бы даже сказал, жгуче – романтический характер. Мы писали друг другу о смерти, о том дне, когда «мое бесчувственное тело поглотит пасть могилы черной». Как нам казалось, никто не догадывался о нашей тайне. Основным препятствием для нашей любви был Шапур, он же Пури, сын дяди Полковника, также желавший заполучить Лейли в жены, но, к счастью, его призвали в армию, и его помолвка с Лейли была отложена. Лейли писала мне, что, если ее заставят выйти замуж за Пури, она покончит жизнь самоубийством, а я в своих письмах вполне искренне обещал, что присоединюсь к ней в ее путешествии в другой мир. Жизнь остальных членов семьи протекала без существенных перемен, если не считать того, что Шамсали-мирза, неопределенно долго ждавший нового назначения на должность следователя, подал в отставку и занялся адвокатской практикой.
Отношения Дустали-хана и Азиз ос-Салтане вошли в обычную колею, но зато жених Гамар, осененный божьей благодатью, раскаялся в своем благом порыве и сбежал.
Что касается дядюшки Наполеона и моего отца, то внешне между ними царили мир и согласие, и дядюшка даже больше прежнего сблизился с отцом и никого так не привечал, как его, но мою душу все сильнее разъедали сомнения в отцовской искренности и в честности его намерений. И в конце концов я почти пришел к выводу, что на самом деле отец всем сердцем стремится погубить дядюшку. Причина этого, насколько я, пятнадцатилетний мальчишка, мог тогда разобраться, объяснялась серьезным ущербом, понесенным отцом в результате известных событий годичной давности. После того, как проповедник Сеид-Абулькасем по наущению дядюшки обвинил в ереси управляющего отцовской аптекой, которая пользовалась заслуженной славой не только в нашем квартале, но и во всем районе, аптека совершенно захирела, и, даже когда отец уволил аптекаря, никто все равно не покупал там лекарства. Дошло до того, что, стремясь как-то поправить положение, отец нанял в ученики фармацевта сына Сеид-Абулькасема, но слова проповедника о том, что лекарства в аптеке делаются на спирте, прочно засели в памяти жителей квартала, и даже тот факт, что в аптеке теперь работал сын самого проповедника, ничего не изменил.