Дядюшка Наполеон
Шрифт:
Дустали-хан в ужасе смотрел на него. Асадолла-мирза так натурально разыгрывал благородное негодование, что Дустали-хан всерьез перепугался и прерывающимся голосом проговорил:
– Асадолла… Асадолла… я пошутил. Ей – богу, пошутил я, клянусь…
Асадолла-мирза с силой хлопнул подушкой по спине распростертого на пузе Дустали-хана, и тот издал отчаянный вопль:
– Умираю! Злодей, ты ударил меня по открытой ране!
– В следующий раз, когда захочется чушь пороть, броню надевай!
– Ну, какая же чушь?.. Ты ведь сам сказал, что, если я готов раскошелиться, ты согласен…
– Скотина безмозглая! – прервал его Асадолла-мирза. – Я думал, ты просишь подыскать мужа для твоей падчерицы. Нет, ты, видно, до самой смерти от своего не отступишься… Мосье Одуванчик развратничает, а я должен за него шею подставлять. К сожалению, ты и из беды пользу извлек: раз жена этой бекасной дробью тебе в зад выстрелила, теперь у нее руки связаны, – а то упекли бы тебя в тюрьму лет на пятнадцать.
– Асадолла, чтоб ты провалился, поверь ты мне, не я это… Жизнью своей клянусь, твоей жизнью клянусь…
Асадолла-мирза, стоявший у постели, пнул его носком ботинка:
– Теперь чем хочешь клянись, скотина…
От боли Дустали-хан громко заверещал. На его крик в гостиную вбежала Лейли – ее комната была напротив по коридору – и встревоженно спросила:
– Что?.. Что случилось?
К Асадолла-мирзе снова вернулась улыбка. Нежным тоном он ответил:
– Не волнуйся, деточка, ничего не случилось. Дустали просто пошевелился. Прости господи, чтоб он в ад провалился, бабский прихвостень.
Дустали-хан со слезами простонал:
– Что я – твой век заедаю, что ли, или на наследство твое покушаюсь, что ты меня всю жизнь попрекаешь?
Лейли обратила на меня вопрошающий взор. Я тихо сказал:
– Успокойся, дядя Асадолла и Дустали-хан шутят.
Асадолла-мирза, все так же улыбаясь, положил руку мне на плечо:
– Дружок, пойди-ка ненадолго в комнату Лейли… Я хочу поговорить с этим старым донжуаном о бедной девочке.
Возблагодарив бога, я последовал за Лейли в ее комнату. Один ее теплый и ласковый взгляд мгновенно унес из моей памяти все треволнения минувших суток. Несколько минут мы молчали. Голоса Асадолла-мирзы и Дустали-хана, доносившиеся из соседней комнаты, снова вернули меня к действительности. Я с тревогой сказал Лейли:
– Ты знаешь, я очень беспокоюсь… Слыхала, вчера опять завели речь о возвращении Пури.
Личико Лейли омрачилось, она опустила голову и прошептала:
– Я до утра не спала… Так мне страшно… Вчера, когда мы вернулись, папочка тоже говорил про это.
– Что говорил?
– Ну, то же, что дядя Полковник. Про помолвку… Если папочка станет меня принуждать, я не осмелюсь сказать «нет», но у меня есть выход…
– Но почему? Разве могут принудить девушку…
– Противоречить папочке для меня невозможно, но я могу покончить с собой…
Сердце мое чуть не остановилось, но я попытался утешить ее – и в то же время себя:
– Нет, Лейли, мы найдем другой выход. Обязательно найдем…
В это время послышался голос дядюшки, со двора звавшего Лейли. Она сказала:
– Подожди здесь, пока я вернусь…
Через окно я провожал ее взглядом. Вероятно, дядюшка возложил на нее обязанности курьера, потому, что Лейли, украдкой взглянув на окна и немного поколебавшись, пошла в сторону сада.
Дядюшка направился к комнате, где лежал Дустали-хан, и на пороге ее столкнулся с Асадолла-мирзой, который с рассерженным видом выходил оттуда. Я услышал, как они обменялись репликами:
– Ну как там Дустали-хан?
– Перепирается с Азраилом.
– Я полагаю, сейчас не время шутить, Асадолла.
– А я и не шучу. Но, похоже, что пуля Азиз ос-Салтане, к несчастью, вывела из строя его уважаемый фрагмент. Тут, конечно, есть и наша вина: если бы мы в тот раз разрешили Азиз-ханум отсечь этот фрагмент, теперь дело не дошло бы до незаконной стрельбы.
Дядюшка вошел в комнату, я насторожил уши. Одна створка двери была приоткрыта, и хотя видеть я ничего не видел, но слышал прекрасно. После обычных вопросов о здоровье дядюшка некоторое время молчал, а потом холодным и суровым тоном сказал:
– Дустали, я хочу тебя кое о чем спросить и надеюсь, что ты, памятуя обо всей моей доброте к тебе, будешь отвечать мне вполне откровенно. Человеку свойственно ошибаться…
– Ей – богу, вашей жизнью клянусь… жизнью Азиз, духом отца моего…
– Дустали, говори членораздельно… Я вчера догадался, что ты намерен кое – что сказать мне, но те, кому это невыгодно, помешали… Ну, что же ты хотел сказать?
– Я… я… то есть… Возможно, вы правы… Я хотел сказать, хоть я и совершенно не виноват в этой истории, но готов любой ценой… Любым способом то есть…
– Послушай, Дустали, по словам Наполеона, расстояние от предателя до помощника – один шаг. При условии, что его сделают вовремя. Если дело в вознаграждении, я, пожалуй, могу тебе кое – что подкинуть, чтобы ты не передумал. Я стал замечать, что ты поддерживаешь…
В этот момент громкий голос Азиз ос-Салтане прервал их разговор:
– Как там мой бедненький Дустали? Входите, пожалуйста, господин доктор!
Азиз ос-Салтане, а за нею доктор Насер оль-Хокама вошли в комнату Дустали-хана. Осмотрев рану, доктор остался доволен состоянием больного и, повторяя «жить вам не тужить», удалился.
Лейли вернулась ко мне, и мы теперь молча стояли за дверью, вслушиваясь в беседу дядюшки с Азиз ос-Салтане и Дустали-ханом, который говорил слабым, прерываемым стонами голосом. Дядюшка сказал:
– Слава богу, опасность, кажется, миновала.
– Да услышит вас бог! Я дала обет, если Дустали правится, пойду к гробнице святого Давуда, зарежу там овцу.
– А что насчет Гамар надумали? Что вам собственно, сказал врач?
– Сказал, что аборт поздно делать, опасно для жизни будет.
– Доктора постоянно вздор несут, – резко проговорил дядюшка. – Почему вы не обратились к какой-нибудь акушерке?
– Ах, ага, боюсь. До смерти боюсь, как бы чего не случилось с моей бедной сироткой.
– А вы о чести семьи подумайте. Если бы жив был несчастный отец – умер бы с горя. Слава богу, что он до такого позора не дожил… Завтра все об этой истории узнают…
– Вот и я того же опасаюсь. Уж и сейчас, наверно, многие прослышали. Олух-то мой ведь не может язык попридержать… Вот помяните мое слово, сегодня же объявится эта сплетница Фаррохлега-ханум.
Тем временем со двора появились дядя Полковник с женой, взволнованно взывавшие к дядюшке Наполеону. Перебивая друг друга, они пытались объяснить, в чем дело, наконец дядя Полковник, утихомирив супругу, сказал: