Чтение онлайн

И еще дошло до сознания: блеснуло где-то недалеко. Блеснуло и загремело натужно, работяще…

Утром небо было без единого облачка. Край его над лесом густо пламенел, так, что казалось, вот-вот загорится лес.

Выше огненность бледнела, постепенно переходила в розовое, которое охватило полнеба. Все на лугу: кусты, лужи, копны, прокосы — тоже розовело. Весь луг словно дымился.

Еще до того, как показалось солнце, Апейка и Миканор у воза перекусили тем, что подала, прося извинения у гостя, Даметиха. Поблагодарив Даметиху за завтрак, Апейка, в расстегнутой рубашке, с засученными рукавами, с еще более розовой, чем обычно, лысиной, просвечивавшей сквозь редкие, светлые волосы, достал с воза косу, как-то хитровато глянул на Миканора:

— Дак что ж, может, твоя правда — начнем сегодня? Попробуем по-новому, по-колхозному, а?

— Конечно, не надо откладывать, — сразу ухватился за его слова Миканор.

— Откладывать не надо, но делать надо с толком. Я предлагаю, — Апейка смотрел все с хитрецой, — учитывая обстоятельства, переходную форму косить будем так, будто косим каждому, но — вместе, коллективно. И копнить будем каждому — коллективно. А, как ты считаешь?

— Можно и так, — сказал заметно холоднее Миканор"

— Дак с кого начнем?

— Да все равно. С Зайчика можно.

— С Зайчика, — поддержал и Даметик, следивший за разговором со стороны.

— Что ж, давай с Зайчика.

С косами за плечами, вдвоем: один в кортовых штанах и в сапогах, а другой, как и все деревенские, в домотканом, в лаптях — почавкали по мокрой траве через прокосы, зашли к Хоне, собиравшемуся косить.

— Куда ето направились, как на заработки? — Хоня, с распахнутым воротом, в кепочке на макушке, весело блеснул любопытными, живыми глазами.

— Можно сказать, что и на заработки, — поддаваясь его тону, ответил Апейка. — На первый колхозный заработок.

— Решили с сегодняшнего дня работать по-коллективному, — серьезно, как и должно руководителю, председателю колхоза, разъяснил Миканор. — На старых пока наделах, но по-новому. Вместе скосить и вместе убрать каждый надел.

Посоветовались с Иваном Анисимовичем, — кивнул Миканор на Апейку, — и решили начать с Зайчика. И вот из-за етого зашли к тебе. Чтоб поддержал первый, — кончил уже приятельским тоном Миканор, как бы намекая, что Хоня тоже на особом положении, что ему — особое доверие.

— Да я… чего ж, — молодецки промолвил Хоня. — Я не сломок! Я — хоть сейчас!

Будто давая понять, что он слов на ветер не бросает, Хоня тут же поднял косу, взял на плечо. Втроем напрямик двинулись к Алеше. Того тоже не надо было уговаривать, охотно присоединился. Люди там и тут уже косили, иные собирались косить, многие с ийтересом приглядывались к непонятным заговорщицким сборам тех, кто записался в колхоз.

А те трое шли с Апейкой, видели, как к ним присматриваются, шли и разговаривали меж собой громко, горделиво, даже вроде задиристо. Чувствовали себя будто не такими, как все, — более смелыми, разумными. Великое это чувство: ты идешь первый, первый начинаешь то, чего еще никто не пробовал, первый берешься за то, для чего у других не хватает ни сознания, ни смелости! Гордость и счастье быть первыми особенно волновали в такое заревое утро, под столькими взглядами.

Не надо было уговаривать, сразу присоединились и Грибок, и Хведорова Вольга. Готов был пойти с задорной охотой и хромой Хведор; привычно скрывая неловкость за своюискалеченность, за ногу на деревянной подставке, нетерпеливо подпрыгивая на костылях, поворачиваясь то к одному, то к другому, попросил:

— Может, косу кому отбить надо? Дак я мигом.

— Надо будет — принесем! — пообещал Хоня.

Зайчик уже махал косою. Когда подошли, бросил косить, удивленно повел глазками, но любопытство прикрыл игривой суетливостью:

— Чего ето так рано? Еще ж, браточки, женка не напекла ничего!

— А мы сначала заработать хотим, — захохотал Хоня.

— Да вот решили, — в своей председательской роли выступил Миканор, работать коллективно с сегодняшнего дня. По очереди каждому убирать коллективно. И решили начать с тебя.

— Я тут подумаю… — озабоченно и виновато заговорила Зайчиха, что сразу подошла к собравшимся. — Я подумаю, — глянула на Зайчика, успокаивая, — сварю чего-либо! Пока там еще!..

— Да не надо! — заявил Хоня. — Перекусили уже!

— Позавтракали, — успокоила хозяйку Вольга.

— Нет, потом — все-таки надо! — тихо, настойчиво промолвила Зайчиха.

— Надо! — смеялся и не смеялся Зайчик. — День такой!.. — В шутку, но не шутливо приказал жене: — Разорвись, а чтоб как… Чтоб — как у людей!

Минуту еще уговаривали Зайчиков, что ничего не надо.

Потом спорили, кому вести; это было очень важно не только потому, что вести должен лучший косарь, а и потому, что этим определялось и общее признание превосходства одного над остальными и вместе с тем ему как бы отдавалась дань особого уважения. Апейка заспешил, посоветовал первым идти хозяину, самому старшему среди всех, самому, значит, и заслуженному. Однако Зайчик сразу запротестовал, шутя, дурашливо сказал, что он и косец не ахти какой и, главное, совсем не старший: ни у кого в Куренях нет столько ветру в голове, сколько у него. Он первый и предложил, чтоб впереди шел Апейка. Зайчика все поддержали, и Апейке осталось только поблагодарить за честь и доверие. Так как ряд был прокошен уже далеко, вернулись к началу надела; Апейка прокосил немного, тогда рядом, чуть позади, пошел Миканор, потом — Хоня.

Так оно весело и просто началось на мокром, словно дымящемся болоте, утром, во всем, казалось, похожим на все другие. Болото жило обычными своими хлопотами, и в хлопотах этих мало кто понимал, что с этого начинается новое, незнакомое еще в Куренях…

Под вечер того же дня видели, как Апейка снова проехал вдоль болота, скрылся вместе с таратайкой в зарослях, что обступали дорогу.

Не надо думать, что Глушаку не было жалко ребенка. Не чужая кровь, своя, глушаковское семя, — и день и другой чувствовал среди беспокойных забот тихую печаль о покойнице. К печали всегда примешивалась злость на невестку, особенно за дурацкий выпад на кладбище. Как ни ругал ее, чувствовал себя — и это прибавляло злости — будто бы виновным. Хоть успокаивал себя: бог дал — бог взял, хоть рассуждал трезво: не знал же, что так кончится, — когда молился за маленькую, просил у всевышнего милости и прощения.

Сожаление о маленькой, чувство вины перед ней бередили душу старого Глушака все же меньше, чем могло быть в иное время. Тучу нагнало не на ясное — на хмурое, черное небо. Не до того, не до ребенка было: нюхом старого, травленого волка чуял Глушак: шло к гибели гораздо большее Хоть не хотелось верить, — все могло в недалеком будущем погибнуть.

Многое переменилось в глушаковской жизни за какие-то два года. Далеким, никчемно-глупым казался ему день, когда он люто кипел из-за того, что отрезали немного земли. То было только начало: с того времени жизнь не раз и не два бросала в грязь еще давно ли самого уважаемого, самого крепкого, можно сказать, самого могучего в Куренях хозяина, И если б только бросала в грязь, еще бы ничего: грязь не короста, срам не дым; а то ведь подрезала под корень, веревками опутывала ноги, затягивала узел на шее…