Чтение онлайн

Кончил Володя ужинать, полез на полати, перекрестился на образа дед Денис, зачиркал кресалом, хотел закурить трубку, когда мать, сидевшая у края стола, забеспокоилась вслух:

— Как ето оно теперь будет?..

— Свернуло, тем часом, с наезженной дороги, — отозвался дед. — По болоту прямо, по кочкам…

Василь молчал.

— Как?! — сказал с раздражением, с упреком. — Знать вам надо все, конечно! Забивать голову!..

— Дак как же не забивать ее? — словно бы просила и советовала мать. Тут же сам видишь…

— Вижу, вижу! — озлился Василь. — Своей сухоты мало!

— Дак разве ж ето обойдется так, Васильке?! — будто спрашивала и отвечала мать. — Думаешь1, все ето?

— Тем часом, ето начинается только! — поддержал ее дед Денис.

Маня от люльки вдруг вмешалась запальчиво:

— Пусть лезут, кому надоело жить! А мы — нам и так не погано!

— Ето начинается только! — снова подумал вслух дед. — Ето так не кончится!..

— То-то ж и думки всякие, Васильке…

Василь встал из-за стола, мать сразу отодвинулась, пропустила. Стала собирать ложки, медленно, будто ждала, как пойдет дальше разговор.

— Как оно кончится, никто не знает, — сказал Василь рассудительно, степенно, как и подобало хозяину, главному человеку в доме. — Нам и без того сухоты по горло! — Как бы попрекать начал: — Надо вот молотить жито, ячмень да овес! Да пахать! Хату достраивать надо, чтоб перебраться скорей! Чтоб дерево не погнило до того, как входить надо!.. — Помолчал малость. У цагельни озимые сеять думаю…

— Озимые должны уродить, — сказал дед. — Если погода не подкачает, должны.

— Хату надо чтоб помог доделать батько, — сказал Василь Мане. — Чтоб и Петра взял на подмогу.

— Поможет, я скажу, — пообещала Маня.

Тем и кончился разговор в доме Дятликовых: стали расходиться по полатям, раздеваться. Один дед, который и летом спал на печи, долго еще вертелся бессонно, не мог унять назойливый кашель…

Долго не спалось Хадоське. Она, как обычно, лежала на полатях с маленькими; меньшой, Антосик, скорчившись, толкал ее своими коленями в бок, льнул головой под мышку.

Хадоська ласково подымала его на руку, но через минуту он снова соскальзывал с руки, упирался головой под мышку.

Все малыши спали, только изредка с тихим, мерным дыханием сливалось глухое бормотание: детям что-то снилось. Сны им снились добрые, не будили никого; недаром Хадоське больше слышалось тихое, сладкое причмокивание.

Родители ж не спали; хоть сначала не разговаривали, Хадоська догадывалась, что не спят, думают о чем-то.

— Хозяева! — прохрипел неприязненно, с пренебрежением отец. — Сошлись, голодранцы!..

— Ты — богатей! — тихо попрекнула мать.

— Не ровня им, вроде!..

— Тише ты, — шепнула остерегающе мать. Снова упрекнула: — Нос задираешь!.. Гляди, как бы не опустили!..

— Кто ето опустит?

— Некому? Вот впаяют твердое!

— Не впаяют, — уверенно сказал отец. — Середняк, вроде!

— Сегодня середняк, а завтра захотят — прилепят твердое.

— Не прилепят! Не за что!

— Есть за что! Язык распускаешь очень! Смелый очень!

— Смелый! Что думаю, то и режу!

— Я и говорю!.. Да не греми! Детей разбудишь!

Отцов голос стал еще громче:

— И буду резать, что думаю! Молчать нестерпимо!

— Тише, говорю! — снова шепнула, прося, старая. Сказала с упреком: — О детях надо помнить!

— Ты только помнишь.

— И ты помни. Не одни!..

Отец плюнул и, слыхать было, грузно повернулся. Тоже долго не спал, но уже не разговаривал с матерью. Думал что-то про себя.

Хадоська думала мало, неохотно, чувствовала себя странно одинокой, покинутой. День этот будто отнял у нее надежду: еще вчера она надеялась, что Хоня все же одумается, вернется к ней; чувствовала, что обладает хоть какой-то силой и властью над ним, а сегодня увидела, что ни власти, ни силы никакой нет; нет того радостного, теплого, чем жила уже давно, с чем связывала самые дорогие надежды. Хоня не послушался. Сделал все по-своему. Говорила ж ему: про колхоз чтоб и не думал; в колхоз, говорила ж, она не пойдет ни за что; если не выпишется, чтоб и не думал о ней; так вот отвез все свое, отдал; совсем ступил за черту, которую она не перейдет никогда. За межу, которая их разделила; навек разделила.

"Ну и пусть! Пусть живет себе! Не обязательно ето, проживу и одна! Доля уже такая: жить одной! Есть чего бедовать!"

Бедовать, казалось, было нечего, а тоскливо было на удивление. И чувствовала себя Хадоська одинокой, покинутой. И все недоумевала: что будет дальше?

У старого Глушака под тусклой, с прикрученным фитилем лампою сидели Евхим и молчаливый, понурый Прокоп. Прокоп мощными локтями упирался в стол, огромными черными ладонями держал тяжелую, заросшую до глаз голову. Евхим, чуть горбясь на лавке, по-домашнему весь в посконном, в лаптях, прищуривая глаз, дымил самокруткой.

— Дядько, не думайте много, — говорил, усмехаясь, Евхим. — Вам, ей-бо, нечего голову ломать!.. Вам, дядько, самый момент — в колхоз!..

Прокоп шевельнул бровью, косо и люто глянул на него.

Он в последние дни был завсегдатаем в Глушаковой хате, коротал здесь раздумчивые вечера, слушал рассуждения и советы старика. Старик был рад ему, когда сидели вдвоем, речь шла всегда в добром согласии. Тревожил эти вечера только Евхим, который иногда вваливался в отцову хату.

Евхим вечно поддразнивал Лесуна:

— Ей-бо, дядько, самый момент — в колхоз!..

Глушак на другой лавке обстругивал, забивал зубья в грабли, глянул на сына недовольно.

— Не тревожь человека! — велел Евхиму сухо, твердо.

— Время такое, тато, — ласково, будто послушно возразил Евхим, — думать надо. Хочешь не хочешь, а надо тревожиться. Думать надо. Трясина под ногами сейчас прорвется. Чтоб не было поздно!.. — Он опять прищурился на Лесуна: — Ей-бо, один выход, дядько, колхоз!

Прокоп увесисто закатил матюг.

— Ето не надо, дядько! Ето делу не поможет, — и нам чтоб вреда не наделало! Да и ни к чему все: вам, как трудовому человеку, колхоз единственная дорога! Идти надо, подпрыгивая от радости, молить, чтоб скорей забрали все!

Идти, да и других еще вести с собою!.. Пример другим показывать, которые несознательные. Которые добра своего для советской власти жалеют. Ето ж есть такие гады, которые коней, коров, овечек для советской власти жалеют!. v — Евхим! — снова приказал Глушак.

— Ей-бо, тато, есть еще такие гады!.. Надо ж, дядько, кормить начальников, которые в городах. Детей их, женок, полюбовниц их, да и не чем попало, не рассолом каким-нибудь. А мясом, мукою, булками, коклетами!.. Сознательным надо быть, дядько! Бежать скорей, подпрыгивая, да и других еще тянуть! А вы, — эх вы, дядько, зачем только голова у вас на плечах, — раздумываете еще!.. Скорей в колхоз бежите!