Чтение онлайн

За столом было трое: комиссия по чистке. Посередине сидел председатель комиссии Белый, работник партколлегии ЦК партии Белоруссии, коммунист с февраля 1917 года, приземистый, щупловатый, немолодой уже, с зачесанными назад, седыми волосами, спокойный в разговоре и в манере держать себя. По обе стороны председателя были члены комиссии: очень подвижной и очень худой, с копной черных волос, Галенчик, профсоюзный деятель из Минска, бывший мастер по выработке хромовой кожи, и широкоплечий, тяжеловатый с виду Березовский — железнодорожник. Оба члена комиссии первое время под взглядами стольких глаз чувствовали себя возбужденно: Березовскому, казалось, было неудобно, он почти не смотрел в зал и словно не знал, куда положить руки; Галенчик же от внимания такого множества людей был полон желания действовать, держался очень уверенно, не знал, куда девать энергию. Он медленно, твердо водил взглядом по рядам, по лицам, порой останавливался, с вниманием всматривался, изучал, с каким-то своим выводом шел дальше. То и дело Галенчик отрывал от зала взгляд, черные блестящие, навыкате глаза его прощупывали того, кто стоял у края стола. Когда он поворачивал голову, на худой, птичьей шее Галенчика обозначался большой кадык, во всем его облике было нечто птичье, угрожающее. Из всех троих Галенчик привлекал наибольшее внимание: казалось, что не Белый, а Галенчик — главный здесь, председатель…

Первым вызвали секретаря райкома товарища Башлыкова. Свет падал немного со стороны и спереди, поблескивал в гладких, без сединки волосах, выделял крепкий, чистый лоб, крупный нос, плечи; свет обозначал каждую впадинку, каждую морщинку, делал Башлыкова немного старше; однако и в таком свете было видно, какой он молодой, сильный, красивый. Это впечатление силы и красоты подкрепляла уверенная осанка, строгий, хорошо пригнанный защитного цвета китель, сдержанный и в то же время энергичный голос. Было заметно, что он чувствует себя прочно, что его ничто не беспокоит. Ровно, отчетливо и вместе с тем скромно говорил он о своей жизни. Родился в тысяча девятьсот четвертом году, в Гомеле, в рабочей семье. Отец — рабочий на железной дороге, и сам он — рабочий с малых лет; сначала — на железной дороге, затем — на электростанции. С юношеских лет в комсомоле, потом — в партии. Во время работы на электростанции был выдвинут на руководящую комсомольскую работу, оттуда послан учиться в Минск, на шеети- месячные курсы руководящих комсомольских работников.

После курсов выдвинули на партийную работу, в управление железной дороги. Скромно, просто сказал Башлыков, что из управления железной дороги он направлен партией на руководящую работу в Юровичский район секретарем райкома.

— Никаких колебаний в проведении партийнойхлинии не было, — добавил он громко и твердо, как бы подводя итог своему открытому жизнеописанию. — Ни в каких антипартийных группировках и блоках никогда не участвовал. Вел и буду вести с ними самую беспощадную борьбу, как и со всеми теми, кто будет пытаться отклонить нас вправо- или влево от генеральной линии партии. — Он уже кончил, но, вспомнив, досказал: — Взысканий не имею. За границей родственников нет. Осужденных советским судом тоже нет. Ни из близких родственников, ни из дальних…

"Ни одного пятнышка. Идеальная биография", — подумал или почувствовал, видно, не один Апейка. Однако Апейка, который знал и помнил то, чего не знали или не помнили другие, вместе с тем подумал: все это, будто такое убедительное, еще не все, далеко не все, чтобы показать, чего стоит человек как партиец. Апейке слышалась в гладеньком этом жизнеописании будто бы какая-то фальшь, за всем этим гладеньким, ровненьким…

— Здесь поступили на товарища Башлыкова такие жалобы… — Председатель комиссии с очень спокойным, деловитым видом, не глядя ни на Башлыкова, ни в зал, в затаенной, настороженной тишине развернул папку, пробежал глазами по бумажке, одной, другой, стал читать. Это были бумажки из тех, что назывались компрометирующими материалами, которые комиссия собирала, когда готовилась к собранию.

Башлыков вначале немного встревожился, но, послушав одну, другую, успокоился и стоял перед столом и говорил снова уверенно, с достоинством человека, который все, что от него зависело, делал и будет делать; который если чего и не сделал, то лишь потому, что это не только от него зависело. Ему легко было это говорить, потому что почти все жаловались в основном не столько на самого Башлыкова, сколько на райком, на разные непорядки в местечке, в селах, на жизненные недостатки. Были две записки с жалобами, что не хватает соли и керосина, Он сказал, что все, что выделяют району, не залеживается ни на складах, ни в магазинах. В одной записке возмущались тем, что режут свиней и коров, продают мясо из-под полы: дерут с людей шкуру. Он тоже возмутился, сказал, что партийная организация вела и будет вести беспощадную борьбу с этими преступниками и спекулянтами. Попросил, чтоб о каждом таком случае сообщали в милицию или ему лично. Кто-то пожаловался, что в Березовке, когда отводили землю под колхоз, неправильно отрезали землю. Он пообещал, что после собрания поедет в Березовку и выяснит все сам. Жаловались, что притесняют верующих; он начал с гневом говорить о религии, о вреде ее, самокритично признался, что общество безбожников, учителя и коммунисты в селах неумело борются с религиозным дурманом…

В одной записке был упрек, неожиданный для такого собрания: "Почему секретарь товарищ Башлыков, встретясь на улице, ни с кем, кроме своих друзей, не здоровается? Не говоря уже о том, чтоб снять шапку или спросить, как здоровье". Когда Белый прочел этот вопрос, в зале кто-то, видимо от неожиданности, засмеялся. Засмеялся нарочито весело и Башлыков.

— Здороваюсь!..

— Правильно написано! — крикнул кто-то из зала. — Подмечено!

Белый с интересом слушал, как по залу шел довольно дружный, недобрый говорок.

— С людьми, которых я знаю или которым верю, я не только здороваюсь, а и подаю руку! — попробовал перекрыть шум Башлыков. Он снова говорил четко, ровно.

— Мало ж ты кому веришь! — поддел его кто-то из зала, громко, зло. Снова послышался ропот — неспокойный, неприязненный.

Лицо Башлыкова побагровело. Острый взгляд побежал по рядам, всматриваясь, ища.

— Я со всеми здороваться не могу, хоть бы и хотел, — сказал он не смущаясь. — В районе тысячи людей! А я — один.

— Правильно, — поддержали его несколько голосов.

— Уважать людей надо! — снова прорвался тот, сильный, злой. — Нос задираешь рано!

— Зазнался! Молод еще! — пошло снова по рядам.

— Я не зазнаюсь, — сказал он, готовый упорно защищаться. — Никогда не зазнавался, — продолжил еще настойчивее. Вдруг, осилив шум, рассудительно, негромко добавил: — Ну конечно, у меня тоже могут быть недостатки…

— Вот это правильно, — согласился теперь Белый. Он постучал карандашом по графину, обратился к залу: — Какие к товарищу Башлыкову вопросы, прошу задавать.

Стало тихо. У стены слева поднялся бородатый мужик, покашлял. Сказал, будто со скрытым смыслом:

— Пускай скажет — работал ли в сельском хозяйстве?

Башлыков, еще с краской в лице, посмотрел внимательно в сторону спрашивающего:

— Раньше не приходилось.

— Ясно, — проговорил мужик, снова как бы со смыслом, и сел.

Веселый женский голос спросил, почему товарищ секретарь неженатый ходит: местечковых девчат это очень интересует. Однако Башлыков, хоть в зале повеселело, не поддался на веселость. Еще настороженный, ответил, что с женитьбой думает пока подождать.

— Жаль! — вздохнул кто-то игриво.

Башлыкову пришлось пережить еще несколько трудных минут, когда Белый спросил у зала, кто желает выступить, и к столу комиссии легкой, упругой походкой подошел Гайлис. Гайлис, не успев еще дойти, детским своим голоском бросил в зал:

— Здесь — неразумно смеялись с записка: Башлыков не снимает шапка, не здоровается! Ничего нет смешного. Правильно. Товарищ Башлыков не снимает шапка, и руку не подает. Сверху глядит товарищ Башлыков на людей. Строгий очень, особенно с теми, кто товарищу Башлыкову подчинен.

Он говорит с некоторыми подчиненными, как, простите за нехорошее слово, как офицер. Потому что красный командир даже в армии не говорил с бойцами, как говорит товарищ Башлыков. Он кричит в трубку: "Ви там черт знает что делает! Ви спит! Ви — оппортунисты! Ми будем говорит с вам на бьюро!" Товарищ Башлыков молод. Это верно. Потому товарищ Башлыков особливо надо учиться. Вот что надо! Надо учиться говорить, как большевик большевику.

Как товарищ одной партии. Как гражданин гражданину.