Чтение онлайн

А потом случилось то, что Дима так и не смог простить своей матери. Она родила еще одного мальчика… больного. Нет, с виду он был абсолютно нормальный, он смеялся и разговаривал, хоть и развивался позже сверстников, но уже сам факт, что у него был изъян, эта лишняя хромосома, злил Дмитрия. Он смотрел на широко расставленные глаза, на плоское лицо младшего брата и чувствовал острую необходимость причинить тому боль, указать его место. Кривился только от одной мысли, что теперь он тоже не совершенен. Ведь Саша своим появлением на свет бросал тень на него самого. Он становился братом "того больного Белозерова". И Дмитрий знал, что он не одинок в своих чувствах. Он видел эти же эмоции в глазах отца, когда тот кидал быстрый взгляд на младшего ребенка и отворачивался. Ни разу за все время Дима не увидел Сашу на руках у папы. Только то же пренебрежение на лице, которое охватывало его самого рядом с братом.

А эта дура Мира носилась с ребенком как курица с яйцом. Дима смотрел на них и не верил ей. Она таким образом подлизывалась к родителям, он знал. Потому что смотрел на Сашу и не мог представить, как и за что она могла его любить. Он возненавидел ее за эту ложь больше, чем самого "карлика".

Именно поэтому и решился тогда на тот пожар. Зная, что отец только вздохнет с облегчением, избавившись от этого позора для своей семьи. Единственная, кто, конечно, должна была искренне горевать — это мать. Но ее Диме не было жалко вовсе. Он относился к ней с каким-то унизительным снисхождением, осознавая, что для него она, в первую очередь, щит перед отцом, стена, которая всегда встанет на его сторону и будет успокаивать и помогать в любых авантюрах.

Чего Дима не ожидал, так это реакции в очередной раз выжившей сестры, что та едва с ума не сойдет от пережитого. Ночью открывал дверь в ее спальню и с улыбкой слушал, как та плачет и что — то вскрикивает во сне. Кретинка действительно сомневалась в своей непричастности к произошедшему, а родители жалели ее. Это приводило в еще большее недоумение старшего сына. Когда вместо сближения с отцом, он получил холод, еще больший, чем был до смерти Саши. Этим холодом обдавал каждый взгляд, брошенный Белозеровым на наследника, а тому не оставалось ничего, кроме как стараться вызвать в отце другие эмоции.

Дмитрий Лазаревич очнулся от мрачных мыслей, когда в правом нижнем углу монитора высветилось уведомление о новом сообщении в электронной почте. Щелкнул на него, допивая уже остывший кофе и раздумывая, заказать ли Ирине еще один. А уже через несколько секунд крошечная чашка с шумом упала на пол, забрызгав блестящие чистотой туфли адвоката коричневыми брызгами.

Откинувшись на спинку стула, Дмитрий Лазаревич лихорадочно пытался расстегнуть непослушными пальцами воротник рубашки, ощущая острую нехватку кислорода. На мониторе в полноэкранном режиме двое мужчин занимались любовью прямо на том столе, за которым он сейчас сидел. Смазливый блондин открывал и закрывал в беззвучном крике рот, цепляясь тонкими пальцами за гладкую поверхность, но Белозеров смотрел не на него, а на темноволосого брюнета со взъерошенными волосами, стиснувшего челюсти и ожесточенно вбивавшегося в него сзади.

Зазвонил телефон и истерический голос Котова ворвался ему в уши, приводя в сознание:

— Дима, это конец. Дима, что делать? Это конец всему, Димааааа…

Вы когда-нибудь летали? Нет, не на самолете, не с парашюта, а по-настоящему, чтобы крылья за спиной шелестели, рассекая волны океана из счастья? Мне казалось, я летаю. Он подарил мне крылья. Пришил их ржавыми медицинскими скобками чуть ниже лопаток, так, чтоб чувствовала каждый взмах натяжением кожи. Болезненное счастье. Такое же хрупкое, как и полет по грозовому небу. Приезжать к нему из офиса и бросаться в объятия, чтобы снова взлететь к его дну. Утопая в черных глазах, в омуте бешеной страсти и невероятной нежности. Бешеное сочетание. Но только он умел так смотреть на меня, слегка прикрыв веки и облизывая чувственные губы.

Писать ему на работе смску, сжимая колени и поглядывая на Никиту через плечо. Это непередаваемо. С отголосками тех самых фантазий, но уже в полной уверенности, что они воплотятся. Каждая из них. И новые, невыносимые, яркие, сумасшедшие. Нет никаких пределов безумию, разделенному на двоих. Где мы оба упиваемся нашей реальностью, непонятной никому. И перешептывания коллег за спиной. Невозможно удержать в тайне то, что разлетается огненными искрами по воздуху. Взгляд через стеклянную дверь на то, как он что-то отбивает пальцами по клавиатуре и сосредоточенно смотрит на монитор.

— Белозерова, ты хоть бы нас постеснялась. О вас весь офис судачит.

— О ком? — все еще завороженно глядя, как Джокер стучит длинными пальцами по клавиатуре, а у меня от движения его пальцев глаза закатываются. Я их представляю на своем теле.

— О вас с Гордеевым.

"Я тааак соскучилась, Джокер".

Не удержалась. Отправила с сотового и увидела, как оторвался от монитора. На меня смотрит.

"Мы не нуждаемся в рецензии нашего фильма.

То, что ощущаем мы, другим не видно.

Сегодня молния и гром, завтра — мир.

Но мы по сторону экрана, что закрытый ширмой.

Мы вдвоем и нас давно уже накрыли волны.

Но мы живем, мы любим в этом мире огромном.

Миллионы глаз смотрят на нас.

Делят на Венеру и на Марс.

Мы наденем солнцезащитные.

Мы с тобой внеорбитные".

И потом где-то на лестнице офиса, прижатая им к стене, с папками в руках, чьи-то голоса доносятся сквозь ватное безумие возбуждения только от его взгляда.

"— Так значит, скучала по мне? — и по телу ураган адреналиновых мурашек.

— Сумасшедший. Отпусти

— Сначала скажи, что скучала. Не писать, Принцесса. Говорить, — шепчет, покусывая мочку уха и скользя ладонью по ноге.

— Скучалаааа…

— Вечером покажешь как. Работать, Белозерова. Не расслабляйся.

— Ты меня уволишь?

— Накажу".

Шлепок по ягодице, подмигнул и в свой отдел, а я отдышаться не могу. Домой. Нет не к себе. К нему. В его квартиру с ужасными обоями, с вонючим подъездом. А для меня — Рай на земле. Ведь там есть ОН. Там пахнет нами на простынях, в ванной, на подоконнике и столе, на старом ковре. Там хочется спать по ночам, ходить босиком в его рубашке, пить даже его невкусный чай и смотреть, как он рисует свои ужасные рисунки, запоминая каждую черту его лица, взмах руки.

Сущее безумие. Джокер, что же ты сделал со мной? Я помешана на тебе. Божееее, я люблю в тебе абсолютно все. Так не бывает.

Мчусь домой, бросая машину на обочине. Бегом по лестнице. От предвкушения сводит скулы. Не успела нажать на звонок, и он уже открыл дверь. Сегодня тьма в его глазах такая мягкая, бархатная с поволокой, вязкая до изнеможения. Не острая, как обычно… а такая нежно-удивленная. Весь в красках, даже рубашку вымазал.

— Белозерова? — приподнял одну бровь.

— Не ожидал? Я сегодня раньше. Занят?