Чтение онлайн

Вместе с младшим братом я сидела за книгой напротив господина Кисиро, третьего брата, и под непристойные вопли господина Кинроку слушала толкования "Учения о центре истины" ("Учение о центре истины - одна из канонических конфуцианских книг, входящая в "Четырехкнижие".)

– Начало Пути исходит от Неба, человек проникается его истинной сутью и уже не властен от него отказаться. Поэтому благородный муж должен чтить одиночество...

– Путь совершенного человека простирается далеко, но начинается с простейших вещей. Он начинается с отношений между супругами и простирается вплоть до постижения вечных законов Земли и Неба...

– Путь Неба не есть путь, недоступный для человека. Нужно совершенствовать самого себя, но не требовать того же от других. Предающийся страстям может свернуть с Пути...

Я слушала терпеливые объяснения господина Кисиро, а сердце никак не желало смириться. "Какие загадочные существа эти мужчины... Хотя бы наш отец, или те, кто мстит нам из ненависти к отцу, или Танские и Сунские государи... (Династия Тан правила Китаем с 618 по 907 г. Династия Сун - с 960 по 1279 г.)

Неужели власть способна так помрачать мужской разум?"

Я не могла больше с прежней страстью предаваться науке. Ведь оборотная сторона учения о добродетели есть не что иное, как наука о людских слабостях и пороках. Не рассуждений о Пути истины жаждала я, а общения с живыми людьми.

Там, за стенами нашей тюрьмы, живут люди - ненавидят, преследуют, обманывают, любят друг друга. Мне хотелось узнать хотя бы одного из этих людей.

Господин Кисиро заметил, что мои мысли отошли от науки и витают где-то вдали.

– Тебе, Эн, кажется, уже прискучило учение, - как-то раз сказал он.

Мне страстно захотелось воспользоваться случаем и открыть брату все, что было на сердце. В душе шевельнулась все та же старая злоба.

– Вы правы, братец, Эн смертельно надоели люди из книг...
– проговорила я.
– Так хотелось бы немного узнать настоящих, живых людей...

В последнее время господин Кинроку вел себя очень смирно. Вот и в тот день он сидел в своей клетке унылый, исхудавший, печальный. Сестры Кап и Сё готовили ужин. Вечернюю тишину нарушало только легкое позвякиванье посуды.

Брат, обхватив руками колени, примостился на краю жалкой, узенькой галереи и смотрел из-под навеса кровли на угасающее небо и горы, очерченные краем высокого частокола.

– А знаешь, Эн, мне кажется, что в конце концов вполне достаточно знать хотя бы одного человека. Пусть мы в темнице, но ведь мы здесь не одиноки. С нами был старший брат, была старшая сестра. А сейчас - матушка, младший братец и сестры...

– Да, конечно. Но здесь нет...

Нет чужих. Чужие - вот кто мне нужен. Совсем чужие, посторонние люди, в жилах которых течет чужая, а не родная кровь, хотела ответить я. Но, разумеется, промолчала.

Заговорить об этом означало бы признаться в постыдных мыслях, которые я таила в душе, признаться в своем сожалении, что он мне брат, а не чужой человек, открыть всю досаду и гнев на то, что он брат и, значит, - запретный для меня мужчина.

Смутившись, я неожиданно сказала:

– Мне хотелось бы получше узнать, что такое политика, власть...

Власть, из-за которой сходят с ума мужчины, политика, ради которой рисковал жизнью отец... Причудливый мир, в котором Танские, Сунские и прочие государи так легко предавали смерти сотни людей, подносили им яд и сами погибали от рук убийцы...

"История немыслима без убийства..." - учил меня брат. А, по-моему историю творит ненависть.

– По правде говоря, мне хотелось бы знать, что за человек был наш отец... В чем причина той злобы, которая преследует даже нас... Каков он, этот мир власти, где способны так ненавидеть...

Об отце нам много рассказывали и покойный господин Сэйсити, и матушка, и кормилица. От них мы узнали, что отец обладал необыкновенным умом и несгибаемой волей, что он стремился претворить в жизнь свои идеалы. От увлечения дзэн-буддизмом (Дзэн - одна из буддийских сект, учение которой, проникнув из Индии через Китай в Японию, широко распространилось там с XII столетия.) он перешел к учению Чжу-си, ночи напролет слушал толкования ученых, разыскивал подлинные китайские книги, еще не переведенные на японский язык, и самозабвенно трудился, изучая и самостоятельно комментируя эти произведения.

Совсем молодым, двадцати двух лет, он стал правителем обширного княжества - эта должность перешла к нему по наследству - и в течение двадцати семи лет своего правления неуклонно воплощал в жизнь идеи, почерпнутые в книгах...

Мы слышали о его многочисленных свершениях - он изменял течение рек и сравнивал горы, прокладывал оросительные каналы, чтобы напоить поля, и углублял гавани, чтобы в них могли заходить большие суда... Не осталось ни единого, самого отдаленного уголка в горах и бухтах нашего края, где бы идеи отца, как мощный заступ, не изменяли природу до основания...

В раннем детстве эти рассказы глубоко трогали и волновали меня. В воображении постепенно сложился образ отца - великого человека, гениального правителя. Отец стал для меня почти кумиром.

Я и сейчас готова признать, что отец был незаурядной, выдающейся личностью. Вполне возможно, что жестокое чувство, которое я тайно испытывала по отношению к братьям, было как бы оборотной стороной моей гордости за отца талантливого, сильного человека.

...Неужели сильный мужчина всегда внушает женщине любовь, уважение и восхищение, а к слабому она способна относиться только жестоко? Я хорошо понимала, что мои братья не повинны в своем бессилии, и все же не могла побороть приступов злобы...

Но сейчас, беседуя с господином Кисиро, я имела в виду другое. Мне хотелось знать корни той ненависти, которую власти все еще питают к отцу, тон злобы, от которой мы, его дети, страдаем и по сей день. В какой степени повинен в этом человек, который был нашим отцом?

– Конечно, братец, я согласна - отец был человеком необыкновенным... Но не кажется ли вам, что последние дни его жизни отмечены явной слабостью духа? И эта страшная кара, которая обрушилась на нас с его смертью... Заслужил ли он ее? Вот о чем мне хотелось бы знать побольше...

Некоторое время брат молчал.

Я не собираюсь судить отца и оценивать его поступки. Возможно, ты не поймешь меня, - женщинам недоступны глубокие мысли, - но я не считаю себя несчастным оттого, что я его сын и обречен умереть в тюрьме. Старший брат рассуждал точно так же. Тогда я не соглашался с братом, не понимал его. А сейчас понимаю. В последние годы жизни, когда отец находился в изгнании, он часто перечитывал поэму "Лисао" ... ("Л и с а о" - поэма великого китайского поэта Цюй Юаня (III в. до н. э.).)